Глава 13
Булочная
- Смешно вам, да? - внезапно вклинился чей-то сердитый мужской голос.
Светлана закатила глаза.
- Послушайте, мы и так страдаем. Если вам так нравится, можете никогда не улыбаться. А мы, пока живы, будем. Да, Вера? - подмигнула она той.
- Безобразие! - Не утихал неугомонный мужчина, весь покрытый морщинами. Не иначе, как от постоянной сердитости. - Девочка так настрадалась, а вы! Как вам не стыдно!
- Какая девочка? - удивилась Света. - Вера? Так, вроде, не жаловалась ни на кого.
- Какая ещё Вера? Я про Зою. Разве вы не над ней смеётесь? Бледная, как смерть и всё такое.
- Послушайте, - возмущённость Светы возрастала, как снежная лавина. - Мало того, что чужие разговоры подслушиваете, так ещё и неверно трактуете.
Мужчина так опешил, что даже сделал шаг назад.
- Как?! Вы не слышали про Зою?! - поразился оппонент. Так слушайте! И он принялся рассказывать.
Оказывается, переехала из Иркутской области ("той самой, в которой живёт тётка Татвари" - отметила про себя Вера") в Москву одна семья. Девочка Зоя так горела желанием победить фашистов, что, не смотря на совсем юный возраст, закончив всего девять классов, записалась добровольцем в разведывательно-диверсионную школу.
Её там сразу предупредили, что девяносто пять процентов таких людей погибают, а те, кто попадают в плен, мучаются от жестоких пыток, но та всё же храбро стремилась спасти свою Родину.
Первое задание выполнила блестяще. И так же, наверняка, справилась бы и со вторым, но её предали. Только из-за этого ненавистные гитлеровцы смогли поймать её. Жёстко пытали и казнили через повешение. Совсем недавно. Двадцать девятого ноября. Не дожила до нового года какой-то месяц.
Погибала она героически. Призывала фашистов сдаться, так как они всё-равно проиграют войну. А соотечественникам, советским людям, говорила помогать в борьбе с врагами. Смогла произнести много достойных слов перед смертью.
- А как её фамилия? - Спросила Вера, поражённая этой историей и желающая запомнить все-все детали, что бы пересказать потом своей новой семье.
Мужчина нахмурился, напрягая память, но всё же выпалил без запинки, хоть и по слогам:
- Ко-смо-демь-янская.
- Ого. Длинная, - прокомментировала Света.
- Да не, - мотнула головой Вера, - легко запомнить. От слова "космос".
Заговорив о мужестве за пределами Ленинграде стали вспоминать и другие случаи. Таких примеров было много, о них часто говорили по радио, и обсудить было что. С сожалением вспомнили о случае, когда в финском заливе на мине подорвалась советская подводная лодка, из-за чего погиб почти весь экипаж, среди которого был поэт, служащий штурманом, по имени Алексей Лебедев. Света, тут же продекламировала стихи, которые тот успел написать при жизни, демонстрируя тем самым прекрасную память:
Мы попрощаемся в Кронштадте
У зыбких сходен, а потом
Рванётся к рейду серый катер
Раскалывая рябь винтом,
И если пенные объятия
Назад не пустят ни на час
И ты в конверте за печатью
Получишь весточку о нас -
Не плачь, мы жили жизнью смелой,
Умели храбро умирать, -
Ты на штабной бумаге белой
Об этом можешь прочитать
Вот так, за разговорами, и простояли они все вместе в очереди, перетаптываясь на месте от холода. Стоять пришлось почти весь день. Хлеб привезли только где-то в шестом часу вечера. Часов, конечно, ни у кого давно уже не было - все выменяны на еду. Но по солнцу можно было понять, какое сейчас время суток. Хотя бы приблизительно.
Иногда заговаривали об увеличении пайка. Озеро покрылось достаточно твёрдым льдом, чтобы через него можно было перевозить припасы. Сначала пробовали тянуть санные обозы. Затем машины, но они быстро выходили из строя. К тому же, давно ещё, почти месяц назад - 8 ноября, немцы заняли Тихвин и последняя железная дорога была отрезана.
Но такие разговоры быстро затухали, т.к. разжигали, быть может, напрасную надежду на поправку дел.
Порой говорили и о возможности эвакуации, но вопрос был спорный.
- Жить расхотелось, что бежать из города собралась? - ворчливо спросила одна женщина другую. Их Вера про себя назвала первая и вторая.
Та нахохлилась.
- Наоборот - и сама хочу жить, и что бы дети выжили, - парировала её оппонентка. Но Первая не сдавалась.
- А ты вспомни 4 ноября, - напомнила она Второй, - помнишь судно "Конструктор", на котором находились эвакуируемые женщины и дети?
- Как же не помнить, - поморщилась Вторая, - такой ужас это был. Немецкий самолёт сбросил бомбу, гад такой. Видел же, козлина, кто именно там находится. И сбросил! Мало того, что многие погибли, так ещё фашисты поганые продолжали кружить над судном и из пулемёта расстреливали тех, кто в воде бултыхался, пытаясь выжить.
Первая удовлетворительно кивнула.
- Вот-вот, - поддакнула она. Более двухсот невинных человек погибло. Хочешь такой же судьбы?
- Чего мелешь, дура, - обомлела женщина, - им просто..., - она замолчала, подыскивая нужное слово, - им просто не повезло. А у нас иначе судьба сложится. Всё лучше, чем от голода, да безвестности погибать.
- Ну-ну, - хмыкнула спорщица, - ты попробуй, я отсюда, с суши погляжу. А я так считаю - неизвестность - это тоже надежда.
Пока Вера стояла, переминаясь на морозе, произошёл один случай. В Ленинграде давно выели всё, что можно было. До такой степени, что даже обычные уличные птицы - вороны, голуби, воробьи, синицы и прочие куда-то пропали. Совсем. И тут, оглушённо каркая, пролетала одна ворона и, на середине полёта, вдруг упала.
Вера никогда такого не видела. Птицы всегда хорошо чувствуют даже погоду и, если, к примеру, будет ветер, начинают низко летать для своей безопасности. А тут полетела. Но, то, что произошло дальше, не ожидала и вовсе. Почти абсолютно все, кто был в это время на улице и видел последний полёт этой несчастной пернатой твари божьей, кинулись к ней. Ибо это была еда. И сама она - Вера, в обычные дни такая интеллигентная и сдержанная, была одной из первых среди этой толпы. Но, не смотря на это, ей ничего не досталось. Она не видела, что конкретно произошло, но толпа просто разодрала несчастную ворону на куски. В сторону Веры полетело лишь перо. Не зная зачем, она схватила его и поспешно спрятала на груди.
Остаток ожидания все, стоящие в очереди, стыдились и не смели поднять глаза. И даже располагались по отношению друг к другу не так плотно как обычно делали, на случай, если кому-то станет плохо. Им было неловко. А Вера всё спрашивала себя - зачем она схватила это перо? Его ведь даже не сваришь. Но чем-то оно её зацепило и девушка даже не помышляла о том, что бы выбросить находку.
Облегчённо от мысли, что скоро сможет купить хлеб и пойти домой (всё-таки чудно было воспринимать ту большую комнату, как дом, непривычно), Вера вздохнула и подошла к кассе. Протянула карточку. Продавец отрезала положенную часть хлеба и Вера уже приготовилась взять, как произошло непредвиденное.
Как раз стоявшая за спиной Светлана внезапно сзади схватила этот драгоценный кусочек хлеба и жадно засунула в рот, быстро-быстро жуя челюстями. Вера не сразу поняла, что именно произошло, но зато обратила внимание на глаза. Бывшие в очереди живыми, человеческими, обычными, теперь они словно застекленели, потеряли жизнь, душу... Это были словно глаза куклы. Как у той, что в новом доме. Только та голая.
Мысль о дома помогла осознать произошедшее. Она - Вера, не смогла сберечь хлеб, предназначенный для неё с мамой! Резко она упала, сползла на пол и по щекам потекли слёзы. Уже второй раз её предавали те, кому она верила. Света, конечно, не Татварь, даже сравнивать как-то глупо. Но всё-таки... такая интеллигентная, остроумная, определённо любящая посмеяться и поступить вот так..
Все, стоявшие в очереди, мигом сообразили, что случилось. Они накинулись с кулаками на воровку. Повалили на пол, стали избивать ногами, кулаками. И откуда только силы взялись? Ведь все были недоедающие, голодающие, обессиленные и голодом, и стоянием весь день на безумном холоде.
Тот самый мужчина, что рассказывал о мученице Зое, вырвал что-то, сжатое в кулаке у Светланы, думая, что это остатки хлеба и разгневался ещё больше.
- Ах ты, подлая негодяйка! - Заорал он. - Ведь есть же своя карточка! Есть! И чужое ворует!
А та уже даже не сопротивлялась. То ли сознание потеряла, то ли осознала, что именно натворила.
Крики продавца, пытающейся призвать к порядку, ни к чему не привели.
Впрочем, скоро избивающие и сами выдохлись. Вспышка ярости придала им сил ненадолго.
Вере оставалось лишь поражаться, как люди снова встали в очередь на получение хлеба, словно ничего не произошло. Что же касалось Светланы, то она осталась лежать и лишь поднимающаяся и опускающаяся грудная клетка, да моргающие глаза говорили о том, что она не только жива, но и в сознании.
Вера не стала дожидаться, пока она встанет и проверять, хватит ли воровке совести извиниться, будет ли оправдываться. Пошатываясь, она поднялась и пошла домой. Была мысль зайти в старую квартиру за остатками сухариков, но тогда пришлось бы делиться с новой семьёй, хоть те и говорили, что это не обязательно. Внезапно Вера вспомнила, что никак остатков в любом случае давно нет.
В общем, так и пошла домой. А по дороге размышляла о том, что теперь лучше понимает Татварь. Ведь не только свой хлеб не сберегла, но и материнский. Ситуацию усугубляло и то, что до этого целых три дня не было хлеба вовсе - отсутствовало электричество и хлебозаводы не выполняли своих задач. Если бы точно знала, что у кого-то есть запасы еды, отняла бы у этого человека пищу? Даже если и нет, то Вера была невероятно близка к этому. Она не боялась материнского гнева. Ведь и она однажды не сберегла еду.
Придя домой, Вера тусклым, безжизненным голосом, поведала о произошедшем. Мать сначала схватилась за сердце, а потом сжала губы и... отвесила пощёчину дочери. Елена Константиновна была уже очень слабой от долгого голода и получился не удар, а так... Словно муху отогнала. Смазанная пощёчина вышла. Но от этого чувства несправедливости и унижения не вышли слабыми.
Вера гордо вскинула голову.
- За что?! Не помню, что бы била тебя, когда девочка, в дочери тебе годящаяся, смогла отнять все запасы сухарей, которые были дома! Или когда ты съела мою пайку хлеба прямо у меня на глазах! И, кстати, ты была против, что бы те запасы я делала!
Комната вмиг наполнилась тягостной атмосферой.
- Мдааа, - протянула присутствующая при этом Таисия Ивановна, говорят, культура еды говорит о человеке больше, чем эрудиция и этикет. Как же теперь судить о людях, когда еды вовсе нет? Не знала я, что буду жить с человеком, способным поднять руку на собственную дочь. - Он сделала паузу, ожидая, что ей возразят, но встретив молчание, продолжила. - Нет, я, конечно, вас в чём-то понимаю. Но всё же стоит держать себя в руках. Ну, хотя бы сосчитать с десяти до одного, что бы в горячке не натворить того, о чём пожалеете. Разве вы уже сейчас не понимаете, что я права?
- Девочки-девочки, не ссорьтесь! - вмешалась Нина Васильевна. - Не позволяйте обстоятельствам рассорить вас. Вы же родные люди, ну!
Вера отвернулась. Елена Константиновна зашлась от рыданий, но не извинилась. Лишь отошла и села на диван.
- А со мной тоже такое было! - внезапно подала голос Майя Ярославовна. - И даже целых три раза. Прям умереть хотелось после этого! Кто посильней пристраивался за спиной, хвать, и всё. Тю-тю хлеб. Так я знаете, как навострилась делать? Как продавец начинает отвешивать хлеб, делаю ручками вот так. - С этими словами она изобразила кистями рук круг. - Ну, знаете, как держат их обычно над огоньком, что бы не погас. И с тех пор хлеб не крадут. Бери, Вера, методу на вооружение. Дарю, так и быть.
- Да бросьте вы о дурном, - вклинилась Ольга Эрнестовна. - Мне вот о чём рассказывали. У двух маленьких братьев мать умерла от голода, отец на фронте. Одни они совсем. И вот, решили они продать бушлат. Купил его мужчина за 300 грамм хлеба. Пришли домой, сразу же съели этот хлеб. Не стали оставлять на потом или как-то делить. Просыпаются на следующее утро и понимают, что карточки на хлеб остались в проданном бушлате. Так можете себе представить? Тот покупатель обнаружил карточки. А ведь на них адрес указан. И он вернул их. А ведь мог себе оставить.
Тут же запричитали, начали давать советы другие женщины, а потом и рассказывать юмористические ситуации, что бы разрядить обстановку. Бесполезно. Между Верой и её матерью словно чёрный занавес опустился.
Полетели друг за другом дни. Суровые, жестокие, голодные. Вера всё так же днём стояла за хлебом, мать её трудилась на двух работах. Они даже разговаривали друг с другом. Но эти были вежливые, сухие и немногословные слова. Здравствуй, подай ватник, зажги буржуйку, спокойной ночи.
Близился Новый Год. Конечно, в таких условиях ни о каком празднике не могло быть и речи. Но, совершенно для всех неожиданно состоялся в Малом оперном театре. Попав под обстрел (потом на машине насчитали аж сорок девять пробоин), шофёр привёз невозможно редкие мандарины. Зал был украшен деревьями, которые тоже смогли доставить, но самое чудо из чудес - это еда. Давали целых три блюда. Суп с лапшой, совсем чуть-чуть, сто грамм пшённой каши и кисель.
Кисель Вера не видела уже очень давно. Да что там кисель! Она даже не всегда могла попить просто кипятка - в этот ледяной декабрь 1941 года он очень быстро замерзал и превращался в лёд. А тут кисель!
Жаль только, что ни первое, ни второе, ни третье нельзя было хоть чуть-чуть взять собой и угостить маму. И Сашеньку... последние пару недель она уже не могла даже вставать. Лежала только и вздыхала. Верочка не раз спрашивала себя - не жалеет ли подруга о том, что не умерла в тот день, когда они познакомились.
Впрочем, не смотря на то, что Вера не смогла принести домой гостинцев, зато принесла массу положительных впечатлений. Ведь, кроме того, что давали еду, давали ещё и спектакль "Овод". Из-за отсутствия электричества смотреть телевизор было нельзя и это усиливало прекрасные впечатления от спектакля. И когда Вера вернулась в квартиру, от неё пахло искорками прежней жизни. Прошла молва, что совсем маленьким школьникам на утренниках давали ещё подарки, но Вера уже выросла из этого возраста, поэтому сама убедиться не могла. Виталик же в школу ещё не ходил. Поэтому и он не мог подтвердить информацию, основываясь на своём опыте. Но всем хотелось верить, что эти слухи - правда. Ведь дети в жёстких условиях войны взрослели невероятно быстро, а подобные мероприятия давали возможность им чуть-чуть почувствовать себя так, как и должны чувствовать себя дети их возраста.
Дома, пусть и своеобразно, но праздновали тоже. Все собирались просто посидеть вместе, помечтать вслух. А Виталик ещё и игру придумал. Приятные ассоциации. Один называет слово или короткую фразу. Например, "урчащая кошка". А другой должен был назвать другое, которое напоминал бы первое. Например, "смех младенца". Только условие - все ассоциации должны быть непременно приятными. Если оппонент досчитал до пяти, а ассоциация не названа, человек выбывает.
Всем игра понравилась и они увлечённо играли. Сашенька, хоть не вставала, но счастьем святились и её глаза.
Принимали участие в игре и Вера с Еленой Константиновной. Но как-то вяло, безучастно. Настала очередь Таисии Ивановны и та произнесла скороговоркой:
- С будущего января, говорят, людей будут из Ленинграда эвакуировать! Ура?
- Длинно как-то слишком, - нахмурился Виталик, резко негативно реагирующий на любимые посягательства на правила его игры.
- Да я серьёзно! Как человек, работающий на радио, вам говорю! Верите мне?
Все как-то сразу обрадовались, взбодрились, всполошились. Январь же вот он - почти наступил. Выживут! Уедут! Наедятся!
И тут Нина Васильевна сказала, словно унимала разбушевавшийся класс на своём уроке:
- Вера! Леля! Девочки, помиритесь!
Дочка с мамой улыбнулись друг другу, подмигнули и, радостно хохоча, обнялись.
Так и встретили они все этот новый год. Радостно, с надеждами и, самое главное, прощённые.