Сибирячка из Вятской губернии
читать дальше
Меня зовут Виталик. И я был обижен на весь мир. Я всегда был любимым ребёнком в семье. Меня баловали родители, а сестра прикрывала проступки и даже иногда брала вину на себя. Я не привык сталкиваться с трудностями. Конечно, когда Валерка сговорился со своими коварными дружками и побил меня, я по одному их потом подкараулил и каждого проучил заслуженно. Тут ему никто не помогал. Да и разве это трудности? Ну и пусть потом все во дворе говорили, что я - трус и по одному любой слабак может справиться с хулиганами, а надо было храбро и отважно сражаться в момент нападения.
Легко им говорить! Попробовали бы сами сразу с пятерыми сладить! Что же я должен был, вовсе это с рук спускать? Какой же я тогда мужчина? Ах, был бы у меня какой-нибудь друг. Такой, что бы плечом к плечу встать против всех недругов. Мы бы всех поколотили! И вообще к нам никто бы не полез! Потому что побоялись. Потому что один за всех и все за одного. Но друга не было... А уж после того, как во дворе обо мне пронёсся слух, что, как последний фашист, по одному отлавливаю ребят и колочу, даже просто хорошие знакомые перестали разговаривать.
Ну и чёрт с ними! Обойдусь без этих странных мальчишек.
Когда началась война, я как раз играл в другом дворе с тамошними юными жителями и даже не понял, почему все как-то сразу стали серьёзными, а дома стали чаще плакать мама и сестра. А потом вдруг отец собрался и ушёл. Сказал, будет бить фашистов и скоро вернётся с орденами.
Но папа не вернулся. Уже через месяц, в июле, как раз, когда у меня было день рождения, пришло странное письмо. Видно было, что мама с сестрой плакали, но пытались скрыть это. А на следующий день сказали. Сказали, что письмо называется странным словом "похоронка". Наверное, это от слова "похороны". И что там было написано, что папы больше нет.
Я даже сначала как-то не сразу и понял. Как это больше нет? Его и не было. Ушёл на войну. Я спросил. И мне сказали, что его нет, как вот бабы Томы больше нет. Но ведь его не клали в ящик и мы не кидались землёй потом. Непонятно как-то. Понял только, что больше не вернётся.
Я спросил, много ли он убил фашистов, и пришлют ли нам его ордена или их заберёт себе командир взвода. Тогда мама почему-то опять заплакала, а Сашка обозвала дураком. Сама она дура. Даром, что имя пацанячье. Всё-равно ведёт себя, как тупая девчонка. Ещё недавно и поправила меня. Говорит, что грейпфрукт на самом деле произносится без буквы "к". Это что же? Грейпфрут, получается? Ну как есть, дура. Всем известно - это такой большой жёлтый (вроде солнышка) фрукт. А "фрукт" пишется через букву "к". Значит, и съедобное солнышко пишется через "к". А она ещё со мной спорит. Да что с неё взять. Девчонка и есть.
Но мне всё-равно стало как-то грустно, хотя плакать - это удел девчонок. Поэтому я удержался и плакать не стал. А лучше взял альбом и цветные карандаши, которые мне папка в честь ухода на войну подарил. Сказал, что у меня талант и велел всё время рисовать. И я стал рисовать. Папу, качели во дворе, глупых девчонок (мама ведь тоже девочка, только взрослая), небо. А потом пришла осень. Я так хотел в школу. Но мама сказала, что лучше не надо. Вот победим всех-привсех фашистов и тогда будем учиться.
Только я не понял, почему она сказала во множественном числе. Сашка-то продолжала ходить. Или мама вместе со мной будет учиться? Непонятно.
В общем, вместо уроков я стал ещё больше рисовать. Тем более, что все как-то перестали играть. Сидят вяло и уныло. Так что рисую. Вот только разонравились цветные карандаши. Хотя раньше я очень любил красный и зелёный. Теперь чёрным и серым больше нравится. Рисую пушки, самолёты, заклеенные окна, ящики большие. Я видел. Их зачем-то памятниками закрывают. Когда спросил маму, она сказала, что это так крупные достояния культуры закрывают, что бы их фашисты не видели.
Только я не понял, почему фашистам их нельзя видеть. Может, потому что они - плохие, а плохим людям нельзя на красивое смотреть? Мама говорит, что бы я отстал со своими вопросами и ей не до них. Сашку тоже не спросишь. А она итак всё время дураком, чуть что, обзывается. Прямо сладу с ней совсем не стало. Вредная до ужаса.
Только ящики я рисовать перестал. И стал рисовать еду. А зелёный и красный карандаши, даже если бы и полюбил, рисовать ими всё-равно теперь не получится. Потому что я их съел. И другие тоже. От чёрного только небольшой огрызок остался, так я его не ем. Потому что всё-равно мало. А потом мы закрыли все комнаты, в которых жили и стали спать на кухне. Потому что там теплее. Какие-то люди к нам пришли и стали тут жить. Я был против. Но мама шлёпнула меня по попе и сказала, что бы я не выпендривался. Я и слова-то такого не знаю. Пробовал хотя бы выговорить. Не получилось. Сашка пожалела меня, но назвала не дураком, а дурачком. Это, вроде как, то же самое, только ласково. Сказала, что от людей тоже теплее. Я снова не понял. Люди ведь не батареи - тепла не излучают. Сашка-то она, хоть и дура, но хорошая. Дурочка. Даёт мне больше, чем положено по карточке. Правда, недавно не захотела. Вредина. Вот я и сказал, что если умрёт, мне больше достанется. Всё-равно она всё время обзывается и поправляет. Даже сказала, что сказки о моём любимом Мюнхе-азуеновом - немецкие. И называется он совсем иначе. Мюнхгаузен. И что же? Выходит, если он из Германии, я его разлюбить должен? Возненавидеть? Но об этом спрашивать не стал. Вдруг опять дурачком назовёт. Всё-равно обидно, хоть и говорит, что это ласковое слово.
Правда, потом у нас жильцы умерли. Как-то неожиданно... Утром удивились. Почему это они так долго спят? Очень холодно, поэтому редко когда удаётся долго поспать и все всегда рано встают. Тем более, что им на работу. А они спят и спят. Сразу двое. Мы и не обращали внимание даже. Но тут уж совсем выходить надо и решили растормошить. Подходим, а они, оказывается, умерли. Лежат, глаза открыты. Я думал, когда люди умирают, глаза закрываются. А они словно что-то увидели где-то на потолке или на стене и, как загипнотизированные, смотрят. Пучеглазят. Но никто не удивился. Так вот, оказывается, как мёртвые выглядят. Забыв, что Сашка может опять обзываться начать, я спросил, так ли выглядел папа. Я же его не видел. Он был где-то далеко. Но Сашка не стала обзываться. Сказала, наверное, так же выглядел. Только эти изначально лежали, а папа сначала упал, так как, скорее всего, шёл в бой, стрелял в кого-то. Упал и потом остался лежать. И в этот момент я пожалел, что тогда сказал Сашке про её смерть и паёк, который мне достанется. Что, если и она однажды не проснётся и останется вот так лежать и таращиться куда-то в никуда? На кого тогда дуться? Кто будет поправлять мои ошибки и говорить, что я дурак? В общем, больше я такого ей никогда не говорил. Правда, и отказаться от той порции, что она отрывала от себя, тоже не мог. Уж очень есть хотелось.
А тех жильцов куда-то взрослые отвезли. Закутали зачем-то в простыни и увезли. Мне это что-то напомнило, только не мог понять, что именно. А потом вспомнил. Мусор-то я больше не выносил. Нечего просто больше выносить. Всё наоборот - мы были бы рады что-то найти на улице и принести в дом. Поэтому не сразу сообразил. Точно такие свёртки я видел у помойки. Их привозили люди и там оставляли. Получается и этих тоже там оставят? Но там же холодно. Вдруг замёрзнут? Я слышал, в землю закапывают, что бы им тепло было. Земля - она как одеялко. Ребята говорят, в некоторых странах даже сжигают мёртвых. Наверное, с такой же целью. Что бы теплее было. Но я всё-равно волновался и спросил у Сашки, пока она живая, куда денут наших умерших и куда денут её саму, если умрёт. И на всякий случай попросил не умирать. А то вдруг решит, что я очень хочу этого. Но она улыбнулась. Правда, не как обычно, а как-то криво. Сказала, что никто из наших на помойку не поедет. Майя Ярославовна позаботится об этом. Тогда я спросил, что будет, если умрёт сама Майя. Улыбка Сашки стала ещё кривее и она сказала, что у Майи есть друзья-коллеги и они помогут и ей самой, и нам, если надо будет.
Я сначала думал, что хорошо, что нас стало меньше. А то сильно людно. Но потом пришли вместо них другие две жилицы. Одна из них в точности, как Сашка. И вредная какая-то. Сестра-то что... дураком только обзывается, да поправляет вечно. Раздражает, но не сильно. А эта ехидная. Вечно придирается и намекает, что я не варенье. Что имеет в виду, непонятно.
А потом появился брат нашего соседа. Вовик. Жалко только, что совсем маленький. Всего 4 годика. Но это даже лучше. Я его защищать буду. Он тогда вырастит хорошим человеком. Так старшие говорят про маленьких - он вырастет хорошим человеком. Только про меня почему-то так не говорят. Может, я уже вырос? Может поэтому Вера стала говорить, что во мне есть что-то сладенькое. Не то варенье, не то мёд. Лучше, конечно, варенье. Я его очень-очень люблю. Особенно черничное. Малиновое тоже вкусное. Я до войны как-то целую огромную банку съел, пока никого дома не было. Потом, правда, живот болел, но оно того стоило.
Глава 11
Виталик
Виталик
Меня зовут Виталик. И я был обижен на весь мир. Я всегда был любимым ребёнком в семье. Меня баловали родители, а сестра прикрывала проступки и даже иногда брала вину на себя. Я не привык сталкиваться с трудностями. Конечно, когда Валерка сговорился со своими коварными дружками и побил меня, я по одному их потом подкараулил и каждого проучил заслуженно. Тут ему никто не помогал. Да и разве это трудности? Ну и пусть потом все во дворе говорили, что я - трус и по одному любой слабак может справиться с хулиганами, а надо было храбро и отважно сражаться в момент нападения.
Легко им говорить! Попробовали бы сами сразу с пятерыми сладить! Что же я должен был, вовсе это с рук спускать? Какой же я тогда мужчина? Ах, был бы у меня какой-нибудь друг. Такой, что бы плечом к плечу встать против всех недругов. Мы бы всех поколотили! И вообще к нам никто бы не полез! Потому что побоялись. Потому что один за всех и все за одного. Но друга не было... А уж после того, как во дворе обо мне пронёсся слух, что, как последний фашист, по одному отлавливаю ребят и колочу, даже просто хорошие знакомые перестали разговаривать.
Ну и чёрт с ними! Обойдусь без этих странных мальчишек.
Когда началась война, я как раз играл в другом дворе с тамошними юными жителями и даже не понял, почему все как-то сразу стали серьёзными, а дома стали чаще плакать мама и сестра. А потом вдруг отец собрался и ушёл. Сказал, будет бить фашистов и скоро вернётся с орденами.
Но папа не вернулся. Уже через месяц, в июле, как раз, когда у меня было день рождения, пришло странное письмо. Видно было, что мама с сестрой плакали, но пытались скрыть это. А на следующий день сказали. Сказали, что письмо называется странным словом "похоронка". Наверное, это от слова "похороны". И что там было написано, что папы больше нет.
Я даже сначала как-то не сразу и понял. Как это больше нет? Его и не было. Ушёл на войну. Я спросил. И мне сказали, что его нет, как вот бабы Томы больше нет. Но ведь его не клали в ящик и мы не кидались землёй потом. Непонятно как-то. Понял только, что больше не вернётся.
Я спросил, много ли он убил фашистов, и пришлют ли нам его ордена или их заберёт себе командир взвода. Тогда мама почему-то опять заплакала, а Сашка обозвала дураком. Сама она дура. Даром, что имя пацанячье. Всё-равно ведёт себя, как тупая девчонка. Ещё недавно и поправила меня. Говорит, что грейпфрукт на самом деле произносится без буквы "к". Это что же? Грейпфрут, получается? Ну как есть, дура. Всем известно - это такой большой жёлтый (вроде солнышка) фрукт. А "фрукт" пишется через букву "к". Значит, и съедобное солнышко пишется через "к". А она ещё со мной спорит. Да что с неё взять. Девчонка и есть.
Но мне всё-равно стало как-то грустно, хотя плакать - это удел девчонок. Поэтому я удержался и плакать не стал. А лучше взял альбом и цветные карандаши, которые мне папка в честь ухода на войну подарил. Сказал, что у меня талант и велел всё время рисовать. И я стал рисовать. Папу, качели во дворе, глупых девчонок (мама ведь тоже девочка, только взрослая), небо. А потом пришла осень. Я так хотел в школу. Но мама сказала, что лучше не надо. Вот победим всех-привсех фашистов и тогда будем учиться.
Только я не понял, почему она сказала во множественном числе. Сашка-то продолжала ходить. Или мама вместе со мной будет учиться? Непонятно.
В общем, вместо уроков я стал ещё больше рисовать. Тем более, что все как-то перестали играть. Сидят вяло и уныло. Так что рисую. Вот только разонравились цветные карандаши. Хотя раньше я очень любил красный и зелёный. Теперь чёрным и серым больше нравится. Рисую пушки, самолёты, заклеенные окна, ящики большие. Я видел. Их зачем-то памятниками закрывают. Когда спросил маму, она сказала, что это так крупные достояния культуры закрывают, что бы их фашисты не видели.
Только я не понял, почему фашистам их нельзя видеть. Может, потому что они - плохие, а плохим людям нельзя на красивое смотреть? Мама говорит, что бы я отстал со своими вопросами и ей не до них. Сашку тоже не спросишь. А она итак всё время дураком, чуть что, обзывается. Прямо сладу с ней совсем не стало. Вредная до ужаса.
Только ящики я рисовать перестал. И стал рисовать еду. А зелёный и красный карандаши, даже если бы и полюбил, рисовать ими всё-равно теперь не получится. Потому что я их съел. И другие тоже. От чёрного только небольшой огрызок остался, так я его не ем. Потому что всё-равно мало. А потом мы закрыли все комнаты, в которых жили и стали спать на кухне. Потому что там теплее. Какие-то люди к нам пришли и стали тут жить. Я был против. Но мама шлёпнула меня по попе и сказала, что бы я не выпендривался. Я и слова-то такого не знаю. Пробовал хотя бы выговорить. Не получилось. Сашка пожалела меня, но назвала не дураком, а дурачком. Это, вроде как, то же самое, только ласково. Сказала, что от людей тоже теплее. Я снова не понял. Люди ведь не батареи - тепла не излучают. Сашка-то она, хоть и дура, но хорошая. Дурочка. Даёт мне больше, чем положено по карточке. Правда, недавно не захотела. Вредина. Вот я и сказал, что если умрёт, мне больше достанется. Всё-равно она всё время обзывается и поправляет. Даже сказала, что сказки о моём любимом Мюнхе-азуеновом - немецкие. И называется он совсем иначе. Мюнхгаузен. И что же? Выходит, если он из Германии, я его разлюбить должен? Возненавидеть? Но об этом спрашивать не стал. Вдруг опять дурачком назовёт. Всё-равно обидно, хоть и говорит, что это ласковое слово.
Правда, потом у нас жильцы умерли. Как-то неожиданно... Утром удивились. Почему это они так долго спят? Очень холодно, поэтому редко когда удаётся долго поспать и все всегда рано встают. Тем более, что им на работу. А они спят и спят. Сразу двое. Мы и не обращали внимание даже. Но тут уж совсем выходить надо и решили растормошить. Подходим, а они, оказывается, умерли. Лежат, глаза открыты. Я думал, когда люди умирают, глаза закрываются. А они словно что-то увидели где-то на потолке или на стене и, как загипнотизированные, смотрят. Пучеглазят. Но никто не удивился. Так вот, оказывается, как мёртвые выглядят. Забыв, что Сашка может опять обзываться начать, я спросил, так ли выглядел папа. Я же его не видел. Он был где-то далеко. Но Сашка не стала обзываться. Сказала, наверное, так же выглядел. Только эти изначально лежали, а папа сначала упал, так как, скорее всего, шёл в бой, стрелял в кого-то. Упал и потом остался лежать. И в этот момент я пожалел, что тогда сказал Сашке про её смерть и паёк, который мне достанется. Что, если и она однажды не проснётся и останется вот так лежать и таращиться куда-то в никуда? На кого тогда дуться? Кто будет поправлять мои ошибки и говорить, что я дурак? В общем, больше я такого ей никогда не говорил. Правда, и отказаться от той порции, что она отрывала от себя, тоже не мог. Уж очень есть хотелось.
А тех жильцов куда-то взрослые отвезли. Закутали зачем-то в простыни и увезли. Мне это что-то напомнило, только не мог понять, что именно. А потом вспомнил. Мусор-то я больше не выносил. Нечего просто больше выносить. Всё наоборот - мы были бы рады что-то найти на улице и принести в дом. Поэтому не сразу сообразил. Точно такие свёртки я видел у помойки. Их привозили люди и там оставляли. Получается и этих тоже там оставят? Но там же холодно. Вдруг замёрзнут? Я слышал, в землю закапывают, что бы им тепло было. Земля - она как одеялко. Ребята говорят, в некоторых странах даже сжигают мёртвых. Наверное, с такой же целью. Что бы теплее было. Но я всё-равно волновался и спросил у Сашки, пока она живая, куда денут наших умерших и куда денут её саму, если умрёт. И на всякий случай попросил не умирать. А то вдруг решит, что я очень хочу этого. Но она улыбнулась. Правда, не как обычно, а как-то криво. Сказала, что никто из наших на помойку не поедет. Майя Ярославовна позаботится об этом. Тогда я спросил, что будет, если умрёт сама Майя. Улыбка Сашки стала ещё кривее и она сказала, что у Майи есть друзья-коллеги и они помогут и ей самой, и нам, если надо будет.
Я сначала думал, что хорошо, что нас стало меньше. А то сильно людно. Но потом пришли вместо них другие две жилицы. Одна из них в точности, как Сашка. И вредная какая-то. Сестра-то что... дураком только обзывается, да поправляет вечно. Раздражает, но не сильно. А эта ехидная. Вечно придирается и намекает, что я не варенье. Что имеет в виду, непонятно.
А потом появился брат нашего соседа. Вовик. Жалко только, что совсем маленький. Всего 4 годика. Но это даже лучше. Я его защищать буду. Он тогда вырастит хорошим человеком. Так старшие говорят про маленьких - он вырастет хорошим человеком. Только про меня почему-то так не говорят. Может, я уже вырос? Может поэтому Вера стала говорить, что во мне есть что-то сладенькое. Не то варенье, не то мёд. Лучше, конечно, варенье. Я его очень-очень люблю. Особенно черничное. Малиновое тоже вкусное. Я до войны как-то целую огромную банку съел, пока никого дома не было. Потом, правда, живот болел, но оно того стоило.