Сибирячка из Вятской губернии
читать дальше
Ярче всего Ольга Эрнестовна помнила огромный замок, что стоял в Кёнигсберге. Он внушал невероятно трепетные чувства, вызывал сильные эмоции, поражал воображение. Перед ним стоял огромный, можно даже сказать гигантский Вильгельм I в короне и с поднятой саблей. В четырёхугольном дворе замка погребок с названием "Кровавый суд". Мысли о красотах родного города заставляли сердце тоскливо биться. Ещё одна сердечная боль - это остров Кнайпхоф, что в центре Кёнигсберга и возвышающийся над ним кафедральный собор, внушавший всем взиравшим на него почёт и духовный трепет. А особенные чувства он вызывал у неё - у Оли, хотя вера у неё была не католическая.
А с какой тоской вспоминала она домашнюю кухню их семьи. Мама вообще очень любила готовить. Она следовала заветам своей прабабушки, которую ещё застала и которая любила говаривать: "Не стоять той семье, где все кормятся бутербродами. Не счастлив дом, в котором не варят супа и не готовят пирога".
А как в семье любили и готовить, и есть пироги! Особенно шарлотку. Ведь это еврейское блюдо и мама, когда готовила её, с гордостью всегда об этом говорила. Она пыталась научить и дочку готовить. Но Оля раз за разом портила это блюда, рецепт которого помнила столь чётко, словно мама прямо на ухо шептала его.
Нужно нарезать сухой батон без корочки на толстые ломти и хорошо вымочить их в смеси яиц и сливок. Пока хлеб пропитывается, очистить яблоки (ленивая Оля вечно пропускала этот шаг и, возможно, причина её кулинарных провалов именно в этом), нарезать плоскими ломтиками. Затем посыпать сахарной пудрой и дать полежать для впитывания. Тем времени смазать у формы для выпечки стенки и дно маслом. Ну а дальше начиналась сборка - самое интересное. Укладывается слой хлеба, густо посыпается сахарной пудрой, корицей, мускатным орехом. Затем укладывается слой яблок. И так, пока подготовленные ингредиенты не закончатся. В образовавшиеся щели щедро напихать сливочное масло. Сверху посыпать сахаром. Затем финишная черта - поставить в умеренно разогретую духовку. Наслаждаться этой пищей богов можно уже через сорок минут. Как раз к этому времени яблоки становятся мягкими.
Вот только так ошеломляюще пахнущая и невероятная на вкус шарлотка совсем никогда у Оленьки не получалась, сколько не пробовала. Порой она думала, что это оттого, что мама её была неистово верующей, а сама Оля нет. Эх, сейчас бы эту шарлотку сюда. Пусть даже не в мамином, а в её, в Олином исполнении. Голод исправляет любые промашки повара и она съела бы пирог в один присест.
Ольге было всего шестнадцать лет, когда в 1933 году чета Борисовых, как только началось преследование евреев, бывшие граждане Русской империи, перебравшиеся в Германию, спасаясь от еврейских погромов, решили вернуться обратно, спасаясь от того же самого, но уже в другой стране (ах, нигде, нигде им не будет, видимо, покоя). Были наслышаны, что царский режим свергнут, страной правят коммунисты, которые хотят привести государство к идеальному, совершенному миру, в котором не будет деления на высших и низших. Не будет "моё" и "ваше". Это будет идеальный мир. В эти сказки поверили и вернулись. И Ольга сожалела, что не поехали в другую страну. Например, Францию или Англию. А ещё лучше на другой континент. Не в Африку, конечно. В США, к примеру. Через океан от всего этого.
Но они выбрали прежний свой дом. Который помнили, знали и, несмотря ни на что, продолжали любить. Ольга тогда ещё не родилась и домом для неё был родной Кёнигсберг. Внушительный и душевный. Город, в котором царствуют поэты, писатели, мыслители.
Но восхищение городом не мешало Оле помнить и печальное. А именно - как началось принижение её народа. Сначала случились бойкоты еврейских магазинов, были приняты законы об увольнении евреев с гос. служб, о недопущении в СМИ. Уже потом, когда семья оказалась в СССР, услышали, что через два года после переезда стало совсем худо - их народ выделили в отдельную категорию и даже более того - пригрозили смертной казнью за интимную связь с евреем! Узнали и подумали с облегчением, что правильно сделали, вернувшись на историческую родину.
Ах, знали бы, что через каких-то неполных десять лет сами они погибнут при артобстреле, а их единственное дитя, их ненаглядная умница и красавица дочка окажется одна оденёшенька в этом мире. Без родственников и, по сути, без друзей. Ведь самых настоящих она так и не завела, а знакомые были заняты своими делами, у них были свои проблемы.
Зато чего было вдоволь, так это недобрых людей. Таких, которые, когда она - Оля, совсем отчаявшись, стала просить хоть заплесневелую корочку хлеба, высокомерно смотрели на неё сверху вниз и сквозь зубы выражали то своё мнение, что, раз еврейка, наверняка невероятные миллионы спрятаны под матрасом или в каком-то тайнике, ведь она - потомок королей ростовщиков и нечего тут из себя бедную сиротку строить. Ведь всем известно, что евреи - самые гибкие и богатые люди на земле. Потому-то все их и ненавидят - ведь те собственную мать продадут за копейки. Говорили, а сами толстые, упитанные и одеты хорошо, в отличие от прочих, порядочных ленинградцев, которых отличал другой облик - худосочное телосложение и плохенькая одежда. Можно сказать, обноски.
Ситуацию усугубляло то, что Ольга обладала всеми чертами, которые присваивают наследникам колена Израилева. У неё был длинный, с горбинкой нос, чёрные глаза и такие же чёрные волосы, которые, к тому же, ещё и предательски вились.
Но хуже всего обстояла ситуация с соседями. Теми людьми, которые знали, что семья Борисовых приехала из Германии. От них девушка получала дополнительные тычки. Даже приходила крамольная мысль в голову, что они могут её убить только потому, что жила какое-то время в стране, виноватой в том, что происходило на их Родине. Ольга однажды пыталась сказать, что на самом деле родители жили в России, а в Кёнигсберге проживали лишь недолгие двадцать лет. Однако вышло ещё хуже. Её посчитали охотницей за лучшей жизнью, которая способна предать Родину в поисках более благополучных условий. Ольга не стала уточнять, что это было ещё до её рождения. Тогда получилось бы, что она придаёт тем самым собственных родителей.
С тоской Ольга вспоминала о доблокадном времени, когда никто ни разу и не посмотрел на происхождение их семьи, не говоря уже о том, что бы предвзято судить об их личностях, ограничивать свободы. Родители, правда, побаивались, что на подобное могут посмотреть при поступлении в институт, но Ольга, как любая юная душа, полная оптимизма, считала их страхи напрасными и верила, что поступление пройдёт гладко. Тем более, она круглая отличница. Теперь-то она понимала, что родители были правы. Царствие им небесное.
Как ни странно, именно теперь, когда она впервые стала сталкиваться со случаями семитизма, Ольга пожалела о том, что не особенно сильно раньше интересовалась своим народом. Да, под влиянием родителей она соблюдала какие-то важные обряды, но в суть их не старалась вникнуть. Теперь же любопытство проснулось в ней. Впрочем, самой Оле нравилось думать, что это зов предков, кровь в ней пробудилась, до этого мирно дремавшая. А, быть может, подсознательно полагала, что раз уж страдать за своё происхождение, так хотя бы знать, за что именно. Но, увы, родители были мертвы, спросить было не у кого.
Единственно, что она помнила, как мама с папой часто обсуждали вопрос того, что со стародавних времён евреи гонимы отовсюду. Девушка помнила, что их гнали из Флоренции в XV веке, из Испании в VII, из Рима в I, из Франции в XII, из Англии веком позже, а из Египта и вовсе ещё до нашей эры. И это только официально. А сколько уничтожений представителей её народа было незафиксированно в истории? Бесчисленное количество раз! Вот и её собственные родители уехали из ещё Российской империи именно из-за еврейских погромов.
Оленька всё недоумевала, за что евреев, собственно, так не любят. Откуда эта ненависть к целой нации? Национальной может быть одежда, язык, песня, кухня (при мысли о кухне девушка непроизвольно сглотнула). Но никак не черта характера или наличие богатства. На самом деле, как всегда полагала Оля, у порочных людей весь мир представляется в силе их порока и те, кто ненавидит евреев, порочны сами до основания костей. Порядочные люди не будут испытывать к какой-либо нации ненависти. Но, даже толком не успев закончить эту мысль, Оля оборвала саму себя:
- А ты? - спросила она вслух.
И правда... ругая всех, кто ненавидит её собственный народ, она забыла, что сама глубоко ненавидит и презирает немцев. А ведь не весь народ таков, как их предводитель. Она честно пыталась убедить себя не питать ненависти к гражданам Германии, приводила множество доводов и аргументов, но у неё никак не получалось. Она ненавидела всех до одного немцев. Оля не знала, как поступила бы, если бы во власть её попал бы хоть один. Хотелось бы верить, что не совершила бы греха, но точно поручиться не могла. Ненависть её была столь глубока, что, казалось, девушка вполне была бы способна совершить убийство.
Казалось ей, что многие годы спустя после окончания войны, завидев немца где-либо, будет испытывать непреодолимое желание уничтожить эту мерзкую гадость, чтобы в будущем не наделали ещё какой-либо беды.
Множество раз Оля пыталась одёргивать себя. Внушала, что нельзя презирать народ только за то, что участвовал в этой войне. И то, что они были против России ещё в 1812 году (но тут она не была так уверена - слабо знала историю страны, в которой теперь жила), тоже не аргумент. У них и язык-то какой-то гавкающий, резкий, агрессивный.
- Послушай, дурёха, - говорила она сама с собой в минуты, когда испытывала особую тоску и стремление поговорить хоть с кем-то, пусть и сама с собой, - если абсолютно каждый народ будет испытывать обиду за какую-либо произошедшую в её истории войну и стремление мстить из-за этого, не идти на компромиссы, не сотрудничать, то мира не будет никогда на планете Земля. Всегда, абсолютно всегда все друг с другом будут воевать. Ибо не было таких моментов, что бы у какой-либо, пусть даже самой тихой страны, был мир абсолютно всегда и абсолютно со всеми! Если вспоминать все злые минуты, то выйдет, что все-привсе друг с другом воевали. Ничего хорошего из этой мстительности не выйдет.
Много раз убеждала она себя, что убить человека - это одно, а уничтожить врага - дело совсем другое, для отечества полезное и даже благородное. Могла бы убить даже такого немца, который уже ранен или подвергся пыткам. В такие минуты повторяла много раз слова своего отца, который так часто любил повторять (он вычитал их в какой-то французской книжке про некого заключённого и так впечатлялся, что заучил наизусть), что запомнила их на всю жизнь. И звучали они так - "истинно великодушные люди всегда готовы проявить сострадание, если несчастье их врага превосходит их ненависть".
Но Оля могла приводить совершенно любые аргументы, убеждать себя разными путями и порой получалось убедить мозг. Но как быть с сердцем? В отличии от мозга, на него никакие доводы не действовали. Пускай даже самые убедительные. Видимо, истинно великодушным человеком она так и не стала. И хорошо, что отец так и не узнал этого прискорбного факта о собственной дочери.
Так вот и выживала непонятно как Олечка, пока на неё совершенно случайно не наткнулась знакомая мамы - Холод Валентина Степановна. Наткнулась и сначала совершенно не узнала, как не узнавали в то время многих, коих встречали в последний раз ещё в сытое время, пока Ольга не пискнула своим совершенно изменившимся голосом (а ведь когда-то собиралась в консерваторию идти):
- Здравствуйте, тётя Валя.
- Оленька, - взмахнула руками та, ужаснувшись при её чрезвычайно тощем виде. Подобное зрелище теперь не было чем-то редким, но увидеть в таком состоянии дочь подруги, всегда отличающейся какой-то особой жизненной силой и аккуратностью, даже можно сказать дотошности по отношению к своему внешнему виду, было чистой воды безумием. - Ты ли это? Быть не может! Изменилась-то как! Исхудала, бедняжечка моя.
Той оставалось лишь вздыхать, да пожимать плечиками. Она в эту минуту нисколько не радовалась, что встретила мамину знакомую. Жизнь научила - ни на какие знакомства, связи и вообще на то, что встретишь просто хороших людей, рассчитывать не приходится. Каждый сам за себя. А попробуешь намекнуть на то, что хорошие люди помогают обычно друг другу, ещё и в морду получить можно. Этот урок она усвоила не сразу, но всё же усвоила. Поэтому в данный момент лишь гадала - угостит её чем-нибудь тётя Валя или нет.
- Ты куда пропала-то? - продолжала охать та, - Сарочка-то когда с твоим отцом Эрнестом погибла, так я хотела найти тебя, но не смогла найти.
Ольга так давно не видела столь доброго отношения, что по её щекам от такой нежданной сердечности потекли непрошенные слёзы.
- Соседка выгнала, - шмыгнула носом та, - сказала, неча мне там жить одной на готовеньком. Квартиру-то мы у неё снимали, а денег нет...
- Но ведь тебе семнадцать лет, - поразилась Валентина Степановна, - а завод? Там ведь руки нужны, как никогда.
Оля в недоумении подняла глаза.
- Но..., - протянула она, - разве вот так, с улицы, меня возьмут?
Елена Константиновна онемела. Она всегда полагала, что при советской власти нет такого явления, как невозможность устройства без блата и, столкнувшись с подобным представлением, немало удивилась.
- Вот что, - решительно сказала она, - ты идёшь ко мне домой. Будешь со мной и дочкой жить? Мы, правда, на кухоньку переселились. Это самая тёплая комната. Зато в тесноте, но не в обиде. А на завод я тебя устрою. И выгонять не стану. Сарочка, мама твоя, такая душевная, такая хорошая, культурная женщина была. Так неужели я об её дочке не позабочусь?
Внезапно Олю осенило. А что, если эта женщина так добра к ней, только потому, что не знает о происхождении и о том, в какой стране жила раньше? Сначала засомневалась - а стоит ли говорить? Печальный опыт удерживал её от этого шага. Но пришла в голову мысль, что доброохотники, пожелавшие раскрыть глаза тёте Вале, всегда найдутся и тогда будет только хуже, так как её посчитают за человека, который лжёт и не будут так уж не правы, поэтому набралась храбрости и робко проговорила:
- Но..., - промямлила Оля, - вы знаете, что я - еврейка из Германии?
- Ну и что же? - всплеснула руками Валентина Степановна, - да хоть буддистка! Главное, не калибалистка, - пошутила она, тогда ещё и не подозревая, что таковые в её родном Ленинграде и правда появятся.
Вот так Ольга Эрнестовна, которую все стали величать по отчеству за её серьёзный нрав и стала жить с Валентиной Степановной и её дочкой по имени Сашка. А потом к ним подселилась угрюмая Таисия Ивановна и другие. И чем больше их становилось, тем больше веселела Олечка. Правда, пока не наступил совсем уж жуткий голод. Тогда серьёзность вернулась. Ну а пока, пусть не в шикарном довольствии, но зато в душевной теплоте жила она до зимы 1941 года.
Глава 9
Ольга Эрнестовна
Ольга Эрнестовна
Ярче всего Ольга Эрнестовна помнила огромный замок, что стоял в Кёнигсберге. Он внушал невероятно трепетные чувства, вызывал сильные эмоции, поражал воображение. Перед ним стоял огромный, можно даже сказать гигантский Вильгельм I в короне и с поднятой саблей. В четырёхугольном дворе замка погребок с названием "Кровавый суд". Мысли о красотах родного города заставляли сердце тоскливо биться. Ещё одна сердечная боль - это остров Кнайпхоф, что в центре Кёнигсберга и возвышающийся над ним кафедральный собор, внушавший всем взиравшим на него почёт и духовный трепет. А особенные чувства он вызывал у неё - у Оли, хотя вера у неё была не католическая.
А с какой тоской вспоминала она домашнюю кухню их семьи. Мама вообще очень любила готовить. Она следовала заветам своей прабабушки, которую ещё застала и которая любила говаривать: "Не стоять той семье, где все кормятся бутербродами. Не счастлив дом, в котором не варят супа и не готовят пирога".
А как в семье любили и готовить, и есть пироги! Особенно шарлотку. Ведь это еврейское блюдо и мама, когда готовила её, с гордостью всегда об этом говорила. Она пыталась научить и дочку готовить. Но Оля раз за разом портила это блюда, рецепт которого помнила столь чётко, словно мама прямо на ухо шептала его.
Нужно нарезать сухой батон без корочки на толстые ломти и хорошо вымочить их в смеси яиц и сливок. Пока хлеб пропитывается, очистить яблоки (ленивая Оля вечно пропускала этот шаг и, возможно, причина её кулинарных провалов именно в этом), нарезать плоскими ломтиками. Затем посыпать сахарной пудрой и дать полежать для впитывания. Тем времени смазать у формы для выпечки стенки и дно маслом. Ну а дальше начиналась сборка - самое интересное. Укладывается слой хлеба, густо посыпается сахарной пудрой, корицей, мускатным орехом. Затем укладывается слой яблок. И так, пока подготовленные ингредиенты не закончатся. В образовавшиеся щели щедро напихать сливочное масло. Сверху посыпать сахаром. Затем финишная черта - поставить в умеренно разогретую духовку. Наслаждаться этой пищей богов можно уже через сорок минут. Как раз к этому времени яблоки становятся мягкими.
Вот только так ошеломляюще пахнущая и невероятная на вкус шарлотка совсем никогда у Оленьки не получалась, сколько не пробовала. Порой она думала, что это оттого, что мама её была неистово верующей, а сама Оля нет. Эх, сейчас бы эту шарлотку сюда. Пусть даже не в мамином, а в её, в Олином исполнении. Голод исправляет любые промашки повара и она съела бы пирог в один присест.
Ольге было всего шестнадцать лет, когда в 1933 году чета Борисовых, как только началось преследование евреев, бывшие граждане Русской империи, перебравшиеся в Германию, спасаясь от еврейских погромов, решили вернуться обратно, спасаясь от того же самого, но уже в другой стране (ах, нигде, нигде им не будет, видимо, покоя). Были наслышаны, что царский режим свергнут, страной правят коммунисты, которые хотят привести государство к идеальному, совершенному миру, в котором не будет деления на высших и низших. Не будет "моё" и "ваше". Это будет идеальный мир. В эти сказки поверили и вернулись. И Ольга сожалела, что не поехали в другую страну. Например, Францию или Англию. А ещё лучше на другой континент. Не в Африку, конечно. В США, к примеру. Через океан от всего этого.
Но они выбрали прежний свой дом. Который помнили, знали и, несмотря ни на что, продолжали любить. Ольга тогда ещё не родилась и домом для неё был родной Кёнигсберг. Внушительный и душевный. Город, в котором царствуют поэты, писатели, мыслители.
Но восхищение городом не мешало Оле помнить и печальное. А именно - как началось принижение её народа. Сначала случились бойкоты еврейских магазинов, были приняты законы об увольнении евреев с гос. служб, о недопущении в СМИ. Уже потом, когда семья оказалась в СССР, услышали, что через два года после переезда стало совсем худо - их народ выделили в отдельную категорию и даже более того - пригрозили смертной казнью за интимную связь с евреем! Узнали и подумали с облегчением, что правильно сделали, вернувшись на историческую родину.
Ах, знали бы, что через каких-то неполных десять лет сами они погибнут при артобстреле, а их единственное дитя, их ненаглядная умница и красавица дочка окажется одна оденёшенька в этом мире. Без родственников и, по сути, без друзей. Ведь самых настоящих она так и не завела, а знакомые были заняты своими делами, у них были свои проблемы.
Зато чего было вдоволь, так это недобрых людей. Таких, которые, когда она - Оля, совсем отчаявшись, стала просить хоть заплесневелую корочку хлеба, высокомерно смотрели на неё сверху вниз и сквозь зубы выражали то своё мнение, что, раз еврейка, наверняка невероятные миллионы спрятаны под матрасом или в каком-то тайнике, ведь она - потомок королей ростовщиков и нечего тут из себя бедную сиротку строить. Ведь всем известно, что евреи - самые гибкие и богатые люди на земле. Потому-то все их и ненавидят - ведь те собственную мать продадут за копейки. Говорили, а сами толстые, упитанные и одеты хорошо, в отличие от прочих, порядочных ленинградцев, которых отличал другой облик - худосочное телосложение и плохенькая одежда. Можно сказать, обноски.
Ситуацию усугубляло то, что Ольга обладала всеми чертами, которые присваивают наследникам колена Израилева. У неё был длинный, с горбинкой нос, чёрные глаза и такие же чёрные волосы, которые, к тому же, ещё и предательски вились.
Но хуже всего обстояла ситуация с соседями. Теми людьми, которые знали, что семья Борисовых приехала из Германии. От них девушка получала дополнительные тычки. Даже приходила крамольная мысль в голову, что они могут её убить только потому, что жила какое-то время в стране, виноватой в том, что происходило на их Родине. Ольга однажды пыталась сказать, что на самом деле родители жили в России, а в Кёнигсберге проживали лишь недолгие двадцать лет. Однако вышло ещё хуже. Её посчитали охотницей за лучшей жизнью, которая способна предать Родину в поисках более благополучных условий. Ольга не стала уточнять, что это было ещё до её рождения. Тогда получилось бы, что она придаёт тем самым собственных родителей.
С тоской Ольга вспоминала о доблокадном времени, когда никто ни разу и не посмотрел на происхождение их семьи, не говоря уже о том, что бы предвзято судить об их личностях, ограничивать свободы. Родители, правда, побаивались, что на подобное могут посмотреть при поступлении в институт, но Ольга, как любая юная душа, полная оптимизма, считала их страхи напрасными и верила, что поступление пройдёт гладко. Тем более, она круглая отличница. Теперь-то она понимала, что родители были правы. Царствие им небесное.
Как ни странно, именно теперь, когда она впервые стала сталкиваться со случаями семитизма, Ольга пожалела о том, что не особенно сильно раньше интересовалась своим народом. Да, под влиянием родителей она соблюдала какие-то важные обряды, но в суть их не старалась вникнуть. Теперь же любопытство проснулось в ней. Впрочем, самой Оле нравилось думать, что это зов предков, кровь в ней пробудилась, до этого мирно дремавшая. А, быть может, подсознательно полагала, что раз уж страдать за своё происхождение, так хотя бы знать, за что именно. Но, увы, родители были мертвы, спросить было не у кого.
Единственно, что она помнила, как мама с папой часто обсуждали вопрос того, что со стародавних времён евреи гонимы отовсюду. Девушка помнила, что их гнали из Флоренции в XV веке, из Испании в VII, из Рима в I, из Франции в XII, из Англии веком позже, а из Египта и вовсе ещё до нашей эры. И это только официально. А сколько уничтожений представителей её народа было незафиксированно в истории? Бесчисленное количество раз! Вот и её собственные родители уехали из ещё Российской империи именно из-за еврейских погромов.
Оленька всё недоумевала, за что евреев, собственно, так не любят. Откуда эта ненависть к целой нации? Национальной может быть одежда, язык, песня, кухня (при мысли о кухне девушка непроизвольно сглотнула). Но никак не черта характера или наличие богатства. На самом деле, как всегда полагала Оля, у порочных людей весь мир представляется в силе их порока и те, кто ненавидит евреев, порочны сами до основания костей. Порядочные люди не будут испытывать к какой-либо нации ненависти. Но, даже толком не успев закончить эту мысль, Оля оборвала саму себя:
- А ты? - спросила она вслух.
И правда... ругая всех, кто ненавидит её собственный народ, она забыла, что сама глубоко ненавидит и презирает немцев. А ведь не весь народ таков, как их предводитель. Она честно пыталась убедить себя не питать ненависти к гражданам Германии, приводила множество доводов и аргументов, но у неё никак не получалось. Она ненавидела всех до одного немцев. Оля не знала, как поступила бы, если бы во власть её попал бы хоть один. Хотелось бы верить, что не совершила бы греха, но точно поручиться не могла. Ненависть её была столь глубока, что, казалось, девушка вполне была бы способна совершить убийство.
Казалось ей, что многие годы спустя после окончания войны, завидев немца где-либо, будет испытывать непреодолимое желание уничтожить эту мерзкую гадость, чтобы в будущем не наделали ещё какой-либо беды.
Множество раз Оля пыталась одёргивать себя. Внушала, что нельзя презирать народ только за то, что участвовал в этой войне. И то, что они были против России ещё в 1812 году (но тут она не была так уверена - слабо знала историю страны, в которой теперь жила), тоже не аргумент. У них и язык-то какой-то гавкающий, резкий, агрессивный.
- Послушай, дурёха, - говорила она сама с собой в минуты, когда испытывала особую тоску и стремление поговорить хоть с кем-то, пусть и сама с собой, - если абсолютно каждый народ будет испытывать обиду за какую-либо произошедшую в её истории войну и стремление мстить из-за этого, не идти на компромиссы, не сотрудничать, то мира не будет никогда на планете Земля. Всегда, абсолютно всегда все друг с другом будут воевать. Ибо не было таких моментов, что бы у какой-либо, пусть даже самой тихой страны, был мир абсолютно всегда и абсолютно со всеми! Если вспоминать все злые минуты, то выйдет, что все-привсе друг с другом воевали. Ничего хорошего из этой мстительности не выйдет.
Много раз убеждала она себя, что убить человека - это одно, а уничтожить врага - дело совсем другое, для отечества полезное и даже благородное. Могла бы убить даже такого немца, который уже ранен или подвергся пыткам. В такие минуты повторяла много раз слова своего отца, который так часто любил повторять (он вычитал их в какой-то французской книжке про некого заключённого и так впечатлялся, что заучил наизусть), что запомнила их на всю жизнь. И звучали они так - "истинно великодушные люди всегда готовы проявить сострадание, если несчастье их врага превосходит их ненависть".
Но Оля могла приводить совершенно любые аргументы, убеждать себя разными путями и порой получалось убедить мозг. Но как быть с сердцем? В отличии от мозга, на него никакие доводы не действовали. Пускай даже самые убедительные. Видимо, истинно великодушным человеком она так и не стала. И хорошо, что отец так и не узнал этого прискорбного факта о собственной дочери.
Так вот и выживала непонятно как Олечка, пока на неё совершенно случайно не наткнулась знакомая мамы - Холод Валентина Степановна. Наткнулась и сначала совершенно не узнала, как не узнавали в то время многих, коих встречали в последний раз ещё в сытое время, пока Ольга не пискнула своим совершенно изменившимся голосом (а ведь когда-то собиралась в консерваторию идти):
- Здравствуйте, тётя Валя.
- Оленька, - взмахнула руками та, ужаснувшись при её чрезвычайно тощем виде. Подобное зрелище теперь не было чем-то редким, но увидеть в таком состоянии дочь подруги, всегда отличающейся какой-то особой жизненной силой и аккуратностью, даже можно сказать дотошности по отношению к своему внешнему виду, было чистой воды безумием. - Ты ли это? Быть не может! Изменилась-то как! Исхудала, бедняжечка моя.
Той оставалось лишь вздыхать, да пожимать плечиками. Она в эту минуту нисколько не радовалась, что встретила мамину знакомую. Жизнь научила - ни на какие знакомства, связи и вообще на то, что встретишь просто хороших людей, рассчитывать не приходится. Каждый сам за себя. А попробуешь намекнуть на то, что хорошие люди помогают обычно друг другу, ещё и в морду получить можно. Этот урок она усвоила не сразу, но всё же усвоила. Поэтому в данный момент лишь гадала - угостит её чем-нибудь тётя Валя или нет.
- Ты куда пропала-то? - продолжала охать та, - Сарочка-то когда с твоим отцом Эрнестом погибла, так я хотела найти тебя, но не смогла найти.
Ольга так давно не видела столь доброго отношения, что по её щекам от такой нежданной сердечности потекли непрошенные слёзы.
- Соседка выгнала, - шмыгнула носом та, - сказала, неча мне там жить одной на готовеньком. Квартиру-то мы у неё снимали, а денег нет...
- Но ведь тебе семнадцать лет, - поразилась Валентина Степановна, - а завод? Там ведь руки нужны, как никогда.
Оля в недоумении подняла глаза.
- Но..., - протянула она, - разве вот так, с улицы, меня возьмут?
Елена Константиновна онемела. Она всегда полагала, что при советской власти нет такого явления, как невозможность устройства без блата и, столкнувшись с подобным представлением, немало удивилась.
- Вот что, - решительно сказала она, - ты идёшь ко мне домой. Будешь со мной и дочкой жить? Мы, правда, на кухоньку переселились. Это самая тёплая комната. Зато в тесноте, но не в обиде. А на завод я тебя устрою. И выгонять не стану. Сарочка, мама твоя, такая душевная, такая хорошая, культурная женщина была. Так неужели я об её дочке не позабочусь?
Внезапно Олю осенило. А что, если эта женщина так добра к ней, только потому, что не знает о происхождении и о том, в какой стране жила раньше? Сначала засомневалась - а стоит ли говорить? Печальный опыт удерживал её от этого шага. Но пришла в голову мысль, что доброохотники, пожелавшие раскрыть глаза тёте Вале, всегда найдутся и тогда будет только хуже, так как её посчитают за человека, который лжёт и не будут так уж не правы, поэтому набралась храбрости и робко проговорила:
- Но..., - промямлила Оля, - вы знаете, что я - еврейка из Германии?
- Ну и что же? - всплеснула руками Валентина Степановна, - да хоть буддистка! Главное, не калибалистка, - пошутила она, тогда ещё и не подозревая, что таковые в её родном Ленинграде и правда появятся.
Вот так Ольга Эрнестовна, которую все стали величать по отчеству за её серьёзный нрав и стала жить с Валентиной Степановной и её дочкой по имени Сашка. А потом к ним подселилась угрюмая Таисия Ивановна и другие. И чем больше их становилось, тем больше веселела Олечка. Правда, пока не наступил совсем уж жуткий голод. Тогда серьёзность вернулась. Ну а пока, пусть не в шикарном довольствии, но зато в душевной теплоте жила она до зимы 1941 года.