Глава 7
Подселение
Подселение
Но даже отсутствие наводящего на размышления неба не помешало Вере испытывать двоякие чувства. С одной стороны радовалась, что не все люди жестокосердные и равнодушные. Радовалась, что ей удалось спасти одну невинную душу. Пусть впоследствии девушка и умрёт от голода или цинги (ею сейчас начинали заболевать многие), но она - Вера, подарила ей дополнительный срок жизни.
А с другой стороны... не вышло ли так, что она подарила Саше не жизнь, а лишь мучения и страдания? Да и паёк всё же было жалко... Она ведь и сама старалась лишний раз не притрагиваться к нему. Берегла на всякий случай. Портила себе здоровье, объедая клей с корешков книг и даже изобрела какую-то сомнительную кашу из бумаги, клея и ещё каких-то таких компонентов. Впрочем, как выяснилось, не она одна такая изобретательная и подобную снедь ели очень многие. Зайдя в квартиру к кому-нибудь, можно было заметить, что со стен содраны обои - это соскребали с обоев клей, что бы с жадностью съедать его.
Всё же, как бы то ни было, что было, то прошло. И зачем жалеть о запасах, которые в желудке у человека и их всё-равно не вернуть? Из этого можно было лишь извлечь урок (что тоже многого стоит) и в будущем, если возникнет схожая ситуация, опираясь на опыт прошлого, решать уже более верно, что делать. Вере казалось, что всё же она поступит так же. Впрочем, если голод продлится, ни в чём нельзя быть уверенной.
Как бы то ни было, а слова о совместном проживании нескольких семей новой знакомой заставили Верочку задуматься. А что, если та права и одиночкам будет труднее выжить? В любом случае, то, что скучно жить теплее - это совершенно точно. Ведь даже если спать на разных поверхностях, дыхание греет пространство и поэтому в многолюдном помещении всегда теплее, чем в комнате с одним человеком.
Поэтому, когда Елена Константиновна вернулась, Вера произнесла ставшую обрядовой фразу, которую, как обе верили, должна была принести удачу обитательницам квартиры:
- С добрым возвращением!
- Рада вернуться, - с готовностью ответила женщина.
Вера решила не тянуть кота за хвост и, подождав, пока мать накинет дополнительную одежду для согрева и укутается в одеяла, заговорила о том, о чём думала весь день.
- Мне тут сказали, что легче живётся и выживается тем, кто живут сообща, по несколько семей.
Женщина удивлённо вскинула бровь.
- Разве нам с тобой вдвоём плохо?
Дочь тут же всколыхнулась.
- Но будет ещё лучше! - с горячностью ответила Вера. - Ты только подумай! Нам будет элементарно теплее. Легче помогать друг другу. Морально поддерживать.
- Да ты шутишь! - всплеснула руками мать. - Даже в гости друг к другу в это время ходить не принято. А ты переселиться предлагаешь.
Дочь парировала.
- Так не в гости же, а вот именно, что переехать.
Она в ожидании ответного аргумента посмотрела на мать, внутренне напрягаясь и ожидая, чем ей ответят, что бы подыскать подходящий аргумент.
- И где же ты предлагаешь жить? - нахмурилась всё же недовольная этой мыслью Елена Константиновна.
Такого конкретного вопроса Вера ещё не готова была услышать. Думала, мама будет больше упирать на то, что не хочет уходить из их родной квартиры.
- Ну... я ещё не знаю..., - протянула Вера, - быть может, у того человека, который рассказал мне о достоинствах такого проживания?
Мать насторожилась.
- Это что, мужчина?
Вера так отчаянно замотала головой из стороны в сторону, что её светлые волосики выбились из хвоста, в который были собраны.
- Нет-нет, - поспешила успокоить её девушка. - Это старушка-девочка.
Впервые за последние несколько месяцев женщина широко улыбнулась.
- Так старушка или девочка? - спросила она.
- Нууу, - протянула Вера, - она моя ровесница, но выглядит, как старушка. Когда увидела в первый раз, то подумала, что ей лет 90.
Елена Константиновна нахмурилась. Судя по описанию, старушка-девочка явно была чем-то больна. А это значило, что может скоро умереть. Она волновалась за эмоциональное состояние дочери. Мало ей было бесконечных переживаний из-за бомбардировок, кончины отца, предательства лучшей и единственной подруги, её самой - матери-кукушки, которая от испуга слупила весь паёк хлеба, рассчитанный на двоих. Не хватало только, что бы она волновалась из-за смерти новоприобретённой подруги, а всё к тому и шло. Но все эти мысли она не стала выражать, а лишь спросила:
- И как зовут эту твою ровесницу?
- Александрой.
- Ох, не знаю, Вера. Жить с чужими людьми, это как-то... как-то сомнительно. Мы будем мешать им, а они будут мешать нам. Мы уже как-то привыкли вдвоём. А ты предлагаешь общежитие. Я бы даже сказала, коммуну.
Услышав новое слово, всегда стремящаяся к знаниям и ещё не утратившая этого своего похвального стремления, девушка, которую за глаза называли подлизой учительской, внезапно переключилась на другую тему.
- А что такое коммуна? - спросила Вера. - Что-то вроде коммунальных квартир? Слово похожее.
- Эх ты, а ещё пять по истории, - вздохнула Елена Константиновна. - Это вроде общежития, но когда ещё и нет ничего личного. Всё общее.
- И хлеб?
- И хлеб...
Но Вера не унималась. Сначала сомневалась и она. Но чем дольше сопротивлялась мама, тем меньше сомневалась сама девушка. Что это было? Простая подростковая противоречивость или, приводя аргументы, и сама убеждалась в их весомости? Так бывает во время чтения книг. Когда читаешь вслух, усваиваешь лучше материал и лучше ценишь изящность и красоту слога автора, чем когда читаешь про себя. Так и здесь.
- Ты знаешь что, мама, - сказала она, - ты переспи с этой мыслью. Пусть осядет в голове. Оценишь все "за" и "против". А утро вечера мудренее, как говорят. Там и скажешь своё последнее слово.
- Ох, не знаю, дочь, - покачала головой Елена Константиновна и, вздохнув, посмотрела на буржуйку. Протянула к ней руки, пытаясь согреть их.
Задумалась и Вера. Больше она в затее объединиться с кем-либо в проживании не сомневалась. Но только с кем? Что, если попадутся люди, у которых моральный компас сломан так же сильно, как у Татвари? И как тогда? Это очень легко решается. Попросту надо будет расстаться с такими людьми. Но будет ли тогда возможность вернуться обратно?
Никакой привязанности к своей родной квартире Вера уже не испытывала. Все мысли её занимали две мечты - поесть и согреться. Ибо, если не согреться, то и от насыщения толка не будет. Но если съехать из квартиры, то шансы того, что остатки мебели и паркета унесут другие выживающие, что бы пустить на дрова, увеличатся.
Если совсем на чистоту, Вера сразу подумала, что хорошо бы съехаться с семьёй Александры. Она продемонстрировала, что её моральный компас указывает строго на север. Но... ведь её никто не звал. Саша уже живёт с какими-то людьми и, возможно, Вера со своей мамой будут там лишними.
Но переживала Вера зря. Всё разрешилась само собой. С утра пришла Александра. Присев на кровать, она отдышалась, приходя в себя и заговорила.
- Я рассказала маме о тебе. Большую часть своего сухарика она, конечно, отдала Виталику. - Саша тяжело вздохнула, сожалея о таком поступке и продолжила, всё ещё тяжело дыша после ходьбы. - Она считает, что ты хороший человек, а это значит, что и мама твоя хорошая.
На этом месте Вера, хоть и была равнодушна к комплементам (она искренне считала, что истинный учёный, коим она собиралась стать, не должен реагировать на хвалебные слова, что бы избежать возможности влиять этим путём на объективное мнение), зарделась от такой похвалы. А Саша тем временем продолжала.
- У нас этой ночью скончались два человека...
- Мне очень жаль, - выразила соболезнование Вера.
Ей стало жутко неловко. Жизнь новой знакомой ей казалась всё более печальной и даже трагичной. Сначала родной брат, которого явно очень любит Саша, ведёт себя так жутко-эгоистично, а теперь скончались два человека, с которыми она жила и, возможно, тоже была очень привязана. Но та удивила своей реакцией.
- Не стоит, - отмахнулась хладнокровно Александра, - они очень страдали и теперь мучения их прекратились. В общем, у нас есть, где спать. Мы приглашаем вас к нам присоединиться.
У Веры загорелись глаза.
- Я-то согласна, а маму ещё нужно убедить.
- Убедим, - уверенно кивнула головой Саша, - она где работает? На заводе?
- И там тоже. На Кировском, - ответила Вера, - днём. А вечером в билетной кассе кинотеатра "Молодёжный".
Саша покивала головой, давая знать, что слышала о таком.
- Поразительно, да? - сказала она. - Даже в такое время в кинотеатр ходят. Это хорошо. Это поддерживает моральные силы. Мы не помешаем, если сейчас пойдём на завод? Чем быстрее мы решим этот вопрос, тем лучше.
Вера обрадовано вскинула голову. Возможность поговорить и правда была. О чём не замедлила сообщить.
- Да, - ответила она. Мама работает на станке. Там постоянно отключают электричество. У неё порой по 2-3 дня нет возможности работать. Скорее всего, мы сможем поговорить. Ну а если нет, просто отложим беседу.
На том и порешили. Добираться до завода пришлось долго. Саше было тяжелее всего. Приходилось часто останавливаться и отдыхать. В конце концов, они, наконец, добрались до места назначения.
Когда все формальности знакомства были соблюдены и отвешены неотделимые от воспитанного человека реверансы, Вера перешла к делу.
- Саша предлагает подселиться к ним. - Тут Вера подумала, что неплохо бы добавить повод улыбнуться и тут же сказала, - представляешь, у нас чем-то похожие фамилии. У неё - Холод, а у нас - Снежная. Забавно, правда? Мне кажется, это знак.
Но Елена Константиновна не улыбнулась. Наоборот. Она нахмурилась. Как женщина и ожидала, вид у новой подруги её дочери был не особо цветущим. Таковым, собственно, в это сложное для всех время он был мало у кого, но тут явно был тяжёлый случай и она, размышляя о судьбе этой девочки-старушки, оптимизмом не отличалась. К тому же, ей не понравилось, что Вера привела этого больного и без того слабого ребёнка на такое расстояние убеждать её - свою мать. Лучше бы они всё обговорили наедине.
- Верочка, но я же ещё не сообщила тебе о своём решении.
Тут вмешалась Александра.
- Вот, уважаемая Елена Константиновна, мы и пришли, что бы убедить вас. Вот что вас смущает в этой идее?
- Ах, деточка, ты же ровесница моей дочери. Зови меня тётя Лена.
- Мне нужно привыкнуть к этому, а для этого нужно время и тесное общение, - хитро улыбнулась Саша. - Но вы так и не ответили на мой вопрос.
- Ну как тебе сказать... не хотелось бы оставлять квартиру, в которой я счастливо прожила столько лет, там столько дорогого моему сердцу...
- Например? - спросила Саша. - Разве не вы продали всё, что бы получить еду?
Елена Константиновна сердито посмотрела на Веру.
- Дорогая моя, это ты рассказала?
Та испуганно помотала головой, а Саша улыбнулась.
- Не волнуйтесь. Ей и не пришлось ничего говорить. Во-первых, все так выживают. Во-вторых, в квартире у вас я была. И потом, согласитесь, самая главная цель перед каждым человеком - выжить, а это важнее, чем привязанность к материальным вещам.
- Но как же, - растерялась от такой серьёзной аргументации Елена Константиновна, - незнакомые люди...
В отличие от взрослой женщины, эта юная девушка не была растеряна. Напротив - не смотря на состояние здоровья и внешний вид, отличалась максимальной собранностью.
- Вот и познакомимся. Тем более, из-за того, что после бомбёжек многие лишаются своих домов, всё-равно подселяют. И непонятно, что это будут за люди. А у нас все свои, все добрые. Выручат, если что.
Елена Константиновна всё пребывала в растерянности, задавленная влиянием своей дочери и этой странной девочки-старушки. Ей казалось, что поговорка "в доме и стены помогают" актуальна и в этих жутких условиях 1941 года. Всё мерещилось - переедет в новое место и случится что-то непоправимое. Но изголодавшийся мозг смог выдать только совершенно беспомощный в этой борьбе умов и аргументов следующий вопрос:
- Но... а как вы живёте? Всё общее?
Саша, прекрасно понимающаяся, какие чувства и мысли одолевают её оппонентку, между тем, что бы не смущать её ещё больше демонстрацией этого понимания, лишь позволила себе небольшую тактичную улыбку.
- Не волнуйтесь. У нас всё, как в общежитии. У каждого есть личные вещи. И еду, если вы только сами не захотите поделиться, никто отнимать или делить на равное количество частей не станет. И... я сталкивалась и с этим мнением... если кто-то умирает, мы каннибализмом не занимаемся, а хороним.
При последних словах Елена Константиновна схватилась за сердце. Минуту она молчала. Саша её не торопила. Выжидала и Вера. Наконец, женщина медленно проговорила:
- Что ж, попробуем пару дней с вами пожить. Но если что, уж не обижайтесь, вернёмся к себе.
- Отлично, - кивнула Саша с таким уверенным видом, словно и не сомневалась в исходе беседы.
Обрадованная Вера проявила больше эмоций. Радостно вскрикнув, она бросилась обнимать свою маму.
Прижимая к себе рукой за плечи дочь, Елена Константиновна спросила:
- Нам что-нибудь принести? У нас остались книги, немножко обломков мебели, два утюга. Мы их нагреваем перед сном и кладём в ноги.
- Это всё ваше, - успокоила её Александра. - Если возьмёте, будете пользоваться только вы. Так что смотрите сами.
Елена Константиновна, теперь, когда решение было принято, почувствовала себя более уверено и, наконец, позволила самой себе испытывать доброе расположение к этой странной девочке.
- Вы знаете, Саша. Вы очень разумный человечек. Я думала, умнее моей дочери не бывает. Но, кажется, заблуждалась.
- Мама! - обижено-протестующе воскликнула Вера.
Саша тихо улыбнулась и ответила:
- Голод дело такое - она либо лишает ума, либо даёт его. Ибо каждый день - как год жизни.
После этого Александра ушла по своим каким-то делам, а Вера с Еленой Константиновной должны были прийти вечером по адресу, который записала им на бумажке новая знакомая.
Вход в подъезд встретил их объявлением, какие были типичны в это сложное время. На их собственном парадном висело похожее. И вот о чём оно гласило:
"Меняю на продукты:
1. Золотые запонки
2. Отрез на юбку (темно-синяя шерсть)
3. Мужские ботинки: жёлтые №40 и лакированные №41
4. Чайник типа самовара - кипятится углём.
5. Фото-аппарат "ФЭД" с увеличителем.
6. Дрель
Обращаться по адресу…".
И далее указывались позывные. Рядом было приклеено ещё одно. Более жуткое.
"Меняю кошку на три плитки столярного клея".
Переглянувшись, мама с дочкой вошли внутрь и направились на поиски нужной квартиры. Явились они, с авоськами в руках, в которых были томики книг. Едва войдя, сразу представились:
- Всем здравствуйте, мы - ваши новые жильцы, - сообщила мать. Я - Снежная Елена Константиновна. А это моя дочь - Вера.
- Вера нам всем очень не помешает, а вот фамилию мы бы предпочли весеннюю, - улыбнулась одна из стоящих женщин.
Присутствующие заулыбались этой шутке. А шутница представилась:
- Здравствуйте и добро пожаловать. Я - Бабова Майя Ярославовна.
Откликнулась ещё одна:
- Добро пожаловать. Борисова Ольга Эрнестовна.
Поднялась третья.
- Добра. Дворянкина Таисия Ивановна.
- Здравствуйте. Рогаткина Нина Васильевна. Да вы меня знаете. Я учительница труда в школе у Верочки. Выходит, вместе теперь будем.
Елена Константиновна счастливо улыбнулась. С Ниной Васильевной она была знакома не только по школе дочери. Та ещё брала частные заказы на пошив одежды на дому и женщина была её постоянной клиенткой. Подругой их назвать было нельзя, но отношения были очень добросердечными. И если не дружескими, то где-то на границе этого понятия.
- А где Саша с мамой и братиком? - спросила Вера.
- Они гуляют. Сашеньке совсем плохо. Врачиха велела ходить как можно больше. Как раз вышли пройтись, - пояснила доброохотно Ольга Эрнестовна.
Пока Вера общалась с учительницей, Елена Константиновна озиралась. Новых знакомых она не пыталась пока разглядеть. По своему опыту знала - ей слабо удаётся запоминать сразу большое количество лиц. Она запомнит их позже, при более близком знакомстве. И только потом разглядит, что женщина со взрослым именем Ольга Эрнестовна на самом деле юная девушка примерно шестнадцати лет с чрезвычайно серьёзным выражением чёрных глаз. Видимо, немало пережила. Будучи сама среднего роста, обладала весьма пышной чёрной вьющейся шевелюрой, из-за чего казалось, что она была выше, чем на самом деле. Тонкие бледные губы вечно поджаты и обязательная для её облика морщинка над бровями, свидетельствующая о непрестанных серьёзных думах и печальных мыслях. С некоторых пор, видя человека, Елена Константиновна пыталась догадаться, как долго проживёт. Причём делала такой вывод не пытаясь поставить диагноз, а основываясь на предполагаемом характере. Чернявая девушка, пожалуй, выживет. Лицо её выдавало упорство. Именно такие и выживают. Если не сдадутся, конечно.
А вот о своей знакомой, учительнице Верочки она такого мнения не придерживалась. Та, скорее всего, умрёт. И умрёт не просто от голода, а по доброте душевной отдавая своим ученицам часть пайка. Вряд ли от снаряда или болезни вроде туберкулёза.
Сердитая, критично разглядывающая её высокая женщина с красным платочком, уже изрядно изгрязнившимся и потрёпанным, повязанном на шее, сама нарвётся на неприятности. Либо в драку ввяжется, либо не выдержит и попытается проникнуть на фронт. Выражение зелёных очей выдавало в ней непримиримого бойца, явно обиженного на жизнь ещё до того, как в городе стал царить голод.
А старушка лет восьмидесяти тоже, пожалуй, не выживет. Либо собственное здоровье, слабое из-за возраста, да ещё и усугубленное голодом и грязью подведёт, либо по неосторожности. В это тяжёлое время редко когда можно было увидеть улыбку на лице у человека, а у этой старушки оно было очень оживлённым и в любую минуту словно готовое расплыться в улыбке. Да такой, что зубы мудрости будет видно. Скорее всего, всё же смерть по неосторожности. Пойдёт за водой, да в прорубь и рухнет. Или во время растопки буржуйки зазевается и саму себя подожжёт. А заметит, когда уже поздно будет. Или пойдёт по улице, задумавшись о своём не заметит, как объявят тревогу и попадёт под артобстрел.
Но все эти мысли промелькнут в голове уже много позже. Да не сразу, а будут скапливаться в голове, формируясь и утрамбовываясь. А пока Елена Константиновна рассматривала их с дочерью жилище.
Комната была большая. Вернее, это была кухня, превращённая общими стараниями в что-то похожее на зал. В углу, максимально далёким от заставленного фанерой окна, стоял диван. Над ним политическая карта Европы. Рядом деревянный стул, а на нём висел тулуп, хотя в комнате все итак были в валенках и верней одежде. Перед стулом буржуйка. Хотя нет. Вернее, это стул стоял перед буржуйкой. Видимо, это для тех, кто только вернулся с улицы и особо нуждается в согревании. Рядом на кирпичах, как, собственно, и сама буржуйка, два железных чайника.
У стены напротив стояла швейная машинка, накрытая ажурной салфеткой, явно связанная крючком. На столе в центре комнаты большой круглый стол. На нём эмалированная кружка и газовая лампа.
По левую сторону от входа в комнату располагалась плита с разделочным столиком, а по правую - кровать двуярусная.
Больше всего в комнате удивляло наличие куклы, которая сидела на подоконнике. Голая. И, конечно же, бормотало в углу рядом с куклой бесконечно включённое радио. Выключать его было опасно, ведь по нему раздавались предупреждения о налётах. Выключи радио и не успеешь спрятаться, убежать в бомбоубежище. Но пока предупреждений не было, а читались стихи поэтессы О. Берггольц:
И ты, мой друг, ты даже в годы мира,
Как полдень жизни, будешь вспоминать
Дом на проспекте Красных командиров,
Где тлел огонь и дуло от окна.
Ты выпрямишься, вновь, как нынче, молод.
Ликуя, плача, сердце позовёт
И эту тьму, и голос мой, и холод,
И баррикаду около ворот.