Глава 6
Старушка
Старушка
С каждым утром Вера просыпалась с одной и той же мыслью - больше никогда, никогда я не буду голодать. И матери не позволю!
Тут же она вспоминала две вещи. Книгу "Унесённые ветром" Маргарет Митчелл, главная героиня которой говорила то же самое. И, что в отличие от Скарлетт, не может каким-либо образом контролировать добычу пищи. Та говорила, что убьёт, украдёт, но не станет испытывать чувство голода.
Но у Веры не у кого было красть. По крайней мере, незаметно. У обычных людей еды тоже не было. А в магазинах бесконечные очереди. Кто-то с карточками, а у кого-то единственное, что было - это надежда в глазах.
А даже если бы и было у кого украсть... Неужели смогла бы? С содроганием она вспоминала, что натворила Татварь и Людка Чернова. Неужели и она сумела бы вот с таким эгоизмом растоптать чью-то надежду на выживание?
Быть может, если продлится этот ужас ещё пол года, то пойдёт и не на такое. Но пока ещё её моральные качества и достойное воспитание одерживало верх над подобными мыслями.
И... произойди такое... сможет ли смотреть в лица добропорядочным людям, которые страдают честно? Вот даже Татварь и Людка не ходят в школу. Впрочем, Вера была далека от мысли, что сидят дома из-за стыда перед ней. А стыдно оттого, что обездолили её небольшую семью и отобрали пищу и взрослой женщины, которая им в матери годится. Скорее всего, просто махнули рукой на образование. Сочли, что теперь не понадобится. Ещё бы, ведь быть преступницами легче.
Тут девушка поняла, что её мысли приняли неблагородный поворот и она стала невольно думать о том, о чём тосковала более всего на свете. О еде.
- Ах, картофельного пюре бы, на сливках. -- Мечтала она. - А ещё лучше - зелёный лук макать в соль и заедать хлебом. Вкуснее и не придумать. А супчики! О! Казалась бы, кто может скучать по этой жидкой, безынтересной, будничной еде. А поди ж ты. Тосковала.
Впрочем, и эти мысли Вера постаралась заблокировать. Просто голодать уже тяжело, а голодать, мечтая о еде тяжелее втройне. Часто она думала об отце. Откровенно ему завидовала. Ведь он погиб, можно сказать, в самом начале блокады. Да, карточки ввели ещё летом, но всё же такого голода, как сейчас, не было. И он не страдал. Работал, как работал всегда, дома были хорошие отношения. Сытно и уютно. И даже она, Вера, не особенно его расстраивала своими капризами и плохими отметками, так как была хорошисткой. В этом году хотела стать отличницей, но теперь всё это было как-то уже не важно. А сейчас отец был в абсолютном ничто. Его попросту не было в этом мире. А раз не было его, не было ни голода, ни страданий.
Порой девушка, забывая, что верит только в науку, начинала молиться Богу. Кому только не начнёшь молиться от голодухи. Она, как известно, не тётка, пирожка не подаст.
- Дорогой Бог, - шептала в такие минуты она, - пусть настанет поскорее тот день, когда я смогу сыто поесть. Клянусь тебе! Всем клянусь! Даже мамой! С того дня, когда смогу наесться, буду молиться перед абсолютно каждым приёмом пищи. Только пошли мне её - пищу. Дорогой Господь, сделай так, что бы можно было не голодать! Прошу тебя! И прошу - пусть ни один человек не знал бы, что это такое - голод! Умоляю тебя! Заранее спасибо!
Вера понимала, что её "молитва" больше похожа на договорённость. А её набожная соседка часто говорила, что в Бога надо просто верить. Без всяких "давай ты сделаешь так, а я тогда вот так". Да и то, как она говорила с Богом, больше походило на деловое письмо. Ну надо же было догадаться в конце "Заранее спасибо!" добавлять. Но по другому девушка просто не умела. Соседка пыталась научить её каким-то молитвам, так как, сама бездетная, относилась к ней, как к своей внучке, но Вера как-то не горела желанием запоминать эти строки на странно звучащем церковном языке. Не сказать, что она досадовала на себя из-за этого теперь. В принципе, её удовлетворяли её собственные молитвы, представляющие из себя смесь не то обращения к близкому человеку, не то деловой переписки. Так она правда чувствовала некое подобие присутствия чего-то таинственного и незримого. А все эти "ежиси на небеси..." или как там соседка говорила... Оно наоборот - отдаляло, отгораживало стеной. В моменты, когда мысли о неправильных молитвах одерживали мысли Веры, она вспоминала повесть Л. Толстого, название которой уже и не помнила. Там было написано о людях, которые тоже молились по своему. Их научили делать это по канону и отплыли на корабле. Но те забыли "правильные" молитвы и стали догонять своих учителей... идя прямо по водной глади, словно Иисус Христос. Увидев такое дело, им сказали молиться так, как они привыкла.
С тоской Вера вспоминала времена, когда в сытые ещё, довоенные годы отказывалась из-за каприза от какой-то еды. Или с целью похудеть. Или просто потому, что была уже сыта. Сейчас-то казалось, вот настанет конец войны и будет всё-всё съедать. Каждую крошечку!
А ещё Вере мечталось о весне. Хотелось, наконец, согреться. А ещё появится трава. И её можно будет есть.
Мысли уничтожали личность. С этим они справлялись не хуже голода. И, что бы хоть как-то отвлечься, Вера решила прогуляться. Ослабевшая, кое-как она вышла из тёмной квартиры (стёкла давно были выбиты во время бомбардировок и окна были занавешены коврами, заткнуты тряпками) и побрела по ледяным декабрьским улицам. Правда, там было чуть теплее, чем в квартире. Видимо, пусть и зимнее, но солнце давало хоть какое-то тепло. А в квартире его не было. Как не было и отопления. И вынужденная темнота усугубляла ощущение непроходимого холода.
Походка у Верочки изменилась. Каждый шаг давался с трудом. Ноги были словно онемевшие. Приходилось заставлять ногу подниматься и опускаться. Корпус тела тоже приходилось наклонять вперёд. Со стороны казалось, что она идёт против очень сильного ветра. Когда подобная манера ходьбы проявилась в самый первый раз, девушка тут же вспомнила свой сон, который привиделся ей в ночь гибели отца. При мысли о нём невольно вспомнилась и Татварь.
- Вот гадина, - возмущённо подумала Вера, - теперь уже и об отце из-за этой особачки не вспомнить.
Внезапно она увидела странную картину. Еле живая лошадь, которой больше подошло бы слово "кляча", везёт телегу. Правит животным старик. И груз у него страшный. Много мёртвых тел, прикрытых рогожей (гробы уже не делали - всё пускали на дрова). Но выглядывали ступни и макушки голов. Уже жуткое зрелище, хотя Вера начала привыкать к трупам. Ведь видела их почти каждый день, когда ходила за водой.
Достать её надо было из люка. Кто-то не доходил до воды. Умирал. И их тела заливало водой. Образовывался лёд. И вот под этой коркой льда трупы. Именно по этому льду надо было ползать, брать воду и нести домой. А тела усопших были отлично видны сквозь лёд.
Порой люди, отошедшие в мир иной, встречались на улицах. Кто-то смирно сидел, кто словно присел на минутку. А кто-то лежал. И их состояние не вызывало сомнений у прохожих.
И всё же, увидев эту телегу, Вера ужаснулась. Но эти были цветочки. То, что произошло дальше, тронуло её сердце, добравшись до неведомых его глубин. Хотя сама Вера думала, что когда-то глубокое её сердце из-за бесконечно печальных событий и постоянного чувства голода с каждым часом становилось всё более и более мелководным.
А увидела она вот что. Какая-то сморщенная старушка с седыми паклями вместо волос, с походкой в точности такой же, как у неё, у Веры, пытается бежать вслед за телегой и кричит.
- Стой, дедушка, стой!
- Тпру, - отдал тот коротко команду кляче, одновременно потянув поводья на себя.
Старушка с трудом догнала, наконец, свою цель и спросила:
- Позволь, я сяду. С тобой поеду.
Извозчик удивлённо вытаращил глаза, сам не веря тому, какую просьбу услышал. Ошарашено он спросил:
- Разве ты не ведешь, ЧТО я везу? Тебе рано пока.
Но старушка продолжала настаивать на своём.
- Самое время, - отвечала непрошенная пассажирка, - я своим в тягость только. Ты уж, родной, не откажи, отвези меня с этими вот, - тут она кивнула на тела, - на кладбище. Я сяду там на пенёк, замёрзну к вечеру. Тут же меня и похоронят, когда время придёт.
Не выдержала такого зрелища Вера. Забыла и про свой голод, и про голод мамы.
- Бабушка! - окликнула она собирающуюся умирать.
Та оглянулась и Вера увидела, что у старушки отчего-то отсутствуют на лице морщины. Опухшее только от голода, да жёлтое очень.
- Я не бабушка, - проворчала она. - Мне четырнадцать лет.
Веру это ушибло. Четырнадцать! Столько же, сколько ей самой! Как такое возможно! Неужели она, Вера, выглядит, как старушка?! Если задуматься, в зеркало она не смотрелась со времени трагической кончины отца. Тогда мама, следуя неким христианским ритуалам, занавесила зеркала чёрной непроницаемой тканью. Они так и остались висеть. Их никто не снимал. Да и не до прихорашиваний было.
Но думать об этом было некогда. Надо было спасать жизнь человеку. Всех, понятно, не спасёшь. Тем более, когда самой еды не хватало, но уж больно тронула сердце Веры эта ситуация.
Еле отговорила она ровесницу, которую, как выяснилось, зовут Александрой, оставить свою затею и пойти в гости к Вере.
Когда они вошли в квартиру, хозяюшка внезапно словно впервые увидела свою квартиру. Ковры убраны с полов и занавешивают окна, пол расковеркан - паркетом топили. Мебель разобрана тоже с такой же целью. Кровати не прибраны и к шерстяному платку, которым укрывалась Вера на ночь помимо двух байковых одеял, пристыл клок волос. Это Вера, когда просыпалась, обнаруживала периодически, что его верх примёрз за ночь к шее и отодрала вместе с волосами. Некогда богатая домашняя библиотека разобрана в поисках наименее ценных, интересных книг для того, что бы клей с обложек съедать, а листы жечь.
В общем, далеко не жилище аристократа. Впрочем, Саша не удивилась увиденному (если вообще что-то разглядела в такой темени). Видимо, её собственная квартира не особо отличалась от этой. Или, быть может, попросту стремление к еде было сильнее, чем оценивание чужой жилплощади.
Наученная горьким опытом, Вера попросила новую знакомую отвернуться и достала остатки своего пайка, который припасла на вечер. Как не стыдно признаться, очень маленький. И, когда отдавала их Саше, руки тряслись. Она и сама себе не верила, что отдаёт самое дорогое человеку, которого видит в первый раз в своей жизни и которому ничем не обязана.
Увидев вожделённую еду, Александра ахнула, всплеснула руками и по её опухшим щекам потекли слёзы. Но, прежде, чем начать есть, она один кусочек бережно упаковала в лист бумаги, который оказался у неё в кармане. Вера отметила, что припасла она самый большой.
- Для мамы, - прокомментировала Саша, заметив взгляд Веры. - И аккуратно, баюкая каждую крошку, долго начала живать другой кусочек.
Вера смотрела и её сердце отогревалось. Не в буквальном смысле. В переносном. Улыбалась душа. Признаться, после предательства Татвари, она разуверилась в том, что люди могут поступать благородно. Но, глядя на новую знакомую, вера эта не то, что бы возвращалась, но начинала оглядываться на сердечко своей бывшей хозяйки и подумывать о том, что бы вернуться в него.
- Почему ты так улыбаешься? - спросила Александра, когда закончила есть.
И Вера, вздыхая и отводя взгляд, рассказала о своей бывшей подруге и об её грязном поступке. Который не только поставил в тяжёлую ситуацию других людей, любившими её, но и унизила себя саму этим. И даже не поняла этого.
- Ну и дура, - прокомментировала Саша. - Умрёт. - С этими словами она осторожно потёрла правую ногу - недавно она начала холодеть и побаливать.
А Вера вздрогнула от этого дурного предсказания. Она не питала к Татвари никаких положительных эмоций. Заставила себя навсегда забыть о прошедших тёплых дружеских воспоминаниях. Но и смерти бывшей подруге не желала. А Александра продолжала рассуждать.
- Общность помогает выживать. Когда все сплочены, вместе трудятся, работают, отвлекая себя от безысходности. Многие даже перешли на казарменное проживание. Коллеги, соседи или те, кто дружат друг с другом целыми семьями, начинают жить вместе, чтобы выжить. Так, кстати, и теплее. А эта твоя - эгоистка. Её все оставят. Никто не захочет помочь в нужде. И твоей Людке тоже...
Она не договорила. Перебила Вера.
- Они не мои! - Возмутилась она. - И вообще. Раз общее проживание такое хорошее дело, почему ты сочла, что лучше сесть на кладбище на пенёк и замёрзнуть насмерть?
Александра задумалась. Прошла пару минут в молчании. Вера уж было подумала, что сейчас гостья развернётся и попросту уйдёт. Всё-таки это был очень личный вопрос, который мог обидеть. Но, видимо, чувство благодарности за еду пересилил и та со вздохом всё же рассказала свою ситуацию.
- Видишь ли... братик у меня есть... младшенький. - Снова возникла пауза. Видно было, что девушке очень тяжело говорить и она нуждалась в таких вот перерыва, что бы рассказать. - В два раза младше меня. Ему семь лет. В этом году должен был в первый класс пойти. Всё плакал, когда мы решили, что не надо лучше - стоит подождать конца войны. Так он меня любил. Как начал ходить, так за мной всё, словно хвостик. Как утята за мамой-уткой. А вчера говорит маме - Сашка большая, ей еды много не надо. Давай, я её пайку съем. Мне же ещё расти. Мама ему:
- Виталик, так ведь она сестра твоя. Умрёт без еды.
А он:
- Пусть умирает.
Вот я и решила.
Тут уж Александра замолчала намертво и Вера поняла - больше из неё на эту тему не выбить ни слова. Но всё же спросила:
- Но ты больше не поедешь на кладбище, правда?
Саша внимательно посмотрела на свою спасительницу и чётко, придавая уверенности своим словам, по возможности максимально твёрдо, ответила:
- Нет, не поеду. Это я от расстройства. От Виталика толка нет. Маленький ещё. Ничего не понимает. К тому же... если поеду, это будет неуважением к твоему доброму поступку. Получится, зря я твою часть пайки съела. Да и семье помощь будет - я смогу работать. Опять же, из причитающихся мне 125 грамм хлеба могу часть своим отдавать. Тоже польза.
- Уже 50 грамм, - мрачно поправила Вера.
- Да, верно... 50 грамм...
После ухода новой знакомой, Вера ещё долго сидела в темноте, размышляя над всем произошедшим и над вопросом переезда. Она была подавлена тем, что кольцо вокруг Ленинграда замкнулась. Подавлена видом трупов, которые то тут, то там лежали или сидели на улицах. Подавлена нехваткой еды и даже иногда воды. Подавлена морозами. Даже не верилось, что когда-нибудь это всё закончится и люди снова станут здоровыми и упитанными. Женщины больше не будут бояться за своих детей, что в их животиках растут. Что, как и раньше, будет ходить общественный транспорт, не придётся мёрзнуть и голодать. Можно будет войти в квартиру, снять верхнюю одежду, включить плиту и приготовить себе еду не думая о том, что надо экономить дрова. И, что немаловажно, можно будет засыпать, не кутаясь в сто одёжек и ставя на себя разогретые заранее утюги. Не придётся по утрам отдирать собственные волосы от собственного одеяла и заставлять себя вылазить из постели. Ибо, если останешься лежать, то это верная смерть. Верная гибель. А ещё можно будет, наконец, помыться. Лучше в бане. Веру всегда немножко подташнивало там от жары, но она решила для себя, что, как только можно будет пойти в общественную баню, будет распариваться, пока не упадёт в обморок. Ведь без этого не соскрести ту тысячу слоёв грязи, которая накопилась на её коже.
Конечно, думать обо всём этом, мечтать было бы проще, глядя в окно. Но это было нельзя. Они были загорожены, занавешены. Хотя Вера очень сильно тосковала по виду из окна. Он не был чем-то примечательным, но он был. И теперь, когда очи квартиры были перегорожены, сильно грустила. Особенно в минуты тоски и размышления. Вот прямо как сейчас.
Ах, как было бы славно посмотреть на небо, на луну. Но ещё не наступил вечер, а даже если и наступил... Была бы на небе луна? Сейчас в жизни такие сплошные сумерки и так давно уже не видела Вера ночного неба, что казалось - вместе с началом блокады начался и Рагнарёк, о котором она читала в книгах по мифологии разных стран - конец богов. А исчезновение звёзд и луны - один из первых признаков. Порой Вере приходила мысль в голову выйти из дома ночью и полюбоваться небом. Должно же остаться хоть что-то прекрасное в этот ужасный период. Тем более, что из экономии уличные фонари совсем не горели, да и в домах свет через окна не пробивался. Его боялись зажигать, что бы не сориентировать самолёты фашистов, да и занавешены тоже были почти у всех. А оттого, что с земли не было огней, небесные звёзды должны были казаться ещё ярче. Но Вера оставалась дома с мечтами о ясном красивом ночном небе.